Моя любимая ошибка (ЛП) - О’Роарк Элизабет

Миллер приподнимает одну идеальную бровь.

— У тебя сложилось впечатление, что, если я не посещаю еженедельные манхэттенские вечера по сбору средств, я не смогу получить чей-то номер телефона, если он мне понадобится?

— Ну, наверное, я должна была догадаться, раз у тебя хватило связей, чтобы выяснить, что я вообще сюда приеду.

Его ноздри раздуваются.

— И что это должно означать?

Я раздраженно фыркаю.

— Не может быть, чтобы ты случайно решил совершить восхождение на гору Килиманджаро одновременно со мной, в одной группе и по тому же маршруту. Кто-то должен был сказать тебе, и ты решил тоже сделать это по причинам, которые пока неясны, но, вероятно, связаны с тем, чтобы сорвать мой подъем.

Он смеется.

— Твоя самонадеянность не перестает меня удивлять, Котенок. Неужели ты действительно веришь, что ты — женщина, которую я едва знал десять лет назад, настолько важна для меня, плохо это или хорошо, что я пролечу семь тысяч миль и буду неделю карабкаться в гору?

Полагаю, он прав.

— Не называй меня Котенком. Думаю, мне довольно легко представить, что у тебя полно свободного времени и ты бесконечно мелочен. В конце концов, у меня достаточно доказательств последнего.

— То, что я расстался с твоей сестрой, не делает меня мелочным, — отвечает он, отворачиваясь. — И, если кто-то здесь кого-то преследует, то это ты преследуешь меня.

Он уходит прежде, чем я успеваю сформулировать ответ, не то чтобы он у меня был. Потому что, несмотря на то, что это безумное предположение, я не только не хочу быть здесь, но и явно не имею никакого отношения к бронированию этого восхождения, мне кажется, что меня поймали на чем-то, хотя я не совсем понимаю, на чем.

Вскоре Гидеон подзывает нашу группу к воротам, которые представляют собой настоящую деревянную арку, достаточно высокую, чтобы под ней мог проехать грузовик.

Портеры, собравшись вместе и сложив сумки на землю перед собой, начинают что-то петь для нас на суахили. Единственные слова, которые я могу разобрать, — это «Килиманджаро» и «хакуна матата», поэтому я предполагаю, что подпевать нам не следует.

Джеральд хлопает в ладоши, как будто это праздник, а Лия исполняет неловкий танец, который, как я полагаю, она считает «африканским стилем». Мне хочется посмотреть на Миллера, чтобы убедиться, что он тоже морщится, но я отказываюсь. В ближайшие восемь дней между нами не будет никаких дружеских отношений, если мне есть что сказать по этому поводу.

Когда песня заканчивается, Гидеон ведет нас к знаку, обозначающему расстояние до каждого лагеря на пути к вершине. Сколько тысяч или миллионов людей читали этот знак, испытывали такой же трепет надежды и ужаса? Я не хочу чувствовать себя частью чего-то, но я, все равно, часть чего-то.

Мы отправляемся по грунтовой тропе, со всех сторон окруженной густыми зелеными деревьями, флора больше похожа на ту, что можно увидеть на Гавайях или в Коста-Рике, чем на гору, которая будет покрыта снегом, когда мы достигнем ее вершины. Несмотря на тень, я вскоре начинаю потеть. Я затягиваю хвост, стараясь, чтобы шляпа не сползла на глаза. Мой спортивный бюстгальтер прилипает ко мне под слоями одежды. Я раздеваюсь до майки, желая не так остро ощущать присутствие наблюдающего и осуждающего Миллера где-то позади меня. Я до сих пор не могу поверить, что он обвинил меня в преследовании, даже если я обвинила его первой.

Портеры с сумками на спинах, а некоторые и с дополнительным грузом на голове, начинают обгонять нас. Джозеф несколько минут идет рядом со мной, указывая на то, что я, скорее всего, пропустила бы: милые вьющиеся маленькие оранжевые цветочки, называемые слоновьими хоботами, которые, очевидно, растут только на Кили, дерево, кора которого используется в качестве лекарства и помогает при заложенности носа.

Джозеф отрывает кусочек и говорит мне, что его можно есть. По вкусу он немного напоминает эвкалипт.

— Я бы не стал наугад пихать что-то в рот, — предупреждает Джеральд. — Выбирай настоящие лекарства.

— Двадцать пять процентов всех лекарств в мире получают из тропических лесов, — говорю я ему. — Так что твоя настоящая медицина, скорее всего, корнями отсюда.

— Продолжай убеждать себя в этом, малышка, — говорит он. — Я постараюсь не смеяться, когда тебя унесут отсюда на носилках.

Если он и дальше будет называть меня малышкой, носилки понадобятся ему.

Он идет дальше, а Стейси подходит ко мне.

— Этот парень уже действует мне на нервы, а мы в пути всего час, — говорит она, кивая в сторону Джеральда. — И его девушка почти такая же несносная.

Я ухмыляюсь.

— Значит, ты не собираешься пытаться вылечить эпилепсию Мэдди с помощью техник осознанности?

Она смеется.

— Ты это слышала, да? Нет, я думаю, мы просто будем принимать лекарства, спасибо.

— Лекарства хорошо помогают? — спрашиваю я. — Нет внезапных приступов?

Я не хочу портить поездку Арно, но на эпилепсию влияет высота над уровнем моря — новые приступы нередки в таких местах, как Колорадо, когда люди приезжают без акклиматизации, и мне интересно, изучили ли они этот вопрос, прежде чем отправиться в путь.

— У нее не было приступов с тех пор, как мы поменяли лекарства год назад. — Стейси смотрит на меня. — Ты врач?

Я сглатываю.

— Нет, просто хобби.

Медицина — это хобби? Кто так говорит? Но я понятия не имею, что мне следовало сказать вместо этого. Правда приведет к еще большему количеству вопросов о вещах, которые я не хочу обсуждать. Иногда кажется, что чем сильнее я стараюсь похоронить прошлое, тем сильнее мир пытается вытащить его обратно.

Над головой вздрагивает ветка, когда две обезьяны перепрыгивают с одного дерева на другое, и я пытаюсь сфотографировать их на ходу, только для того, чтобы споткнуться о большой камень посреди тропы.

Стейси спрашивает, все ли со мной в порядке. Миллер только поднимает бровь, как будто я нарочно споткнулась, чтобы привлечь к себе внимание.

К сожалению, из-за моей невнимательности теперь он идет впереди меня, и я не могу перестать пялиться на него. Впрочем, с ним так было всегда: атлетическая грация движений, огромные размеры... Он никогда не просил меня смотреть, просто ловил мой взгляд и не желал отпускать. Он был поглощен разговором, совершенно не замечая, как напрягаются его икры, когда он наклоняется вперед, как натягиваются сухожилия в предплечье, когда он тянется за стаканом, как напрягаются его бицепсы, когда он поднимает доску для серфинга.

Я никогда не узнаю, стали ли причиной того, что он скрылся за горизонтом, мои язвительные оскорбления, но я почувствовала, что семья винит меня, когда он так внезапно покинул дом на пляже. Еще минуту назад все было в порядке. А в следующую он уже закидывал рюкзак в багажник своей Ауди и на ходу придумывал оправдания, которые звучали откровенно фальшиво еще до того, как Марен получила сообщение «ничего не получится» позже тем вечером.

Как бы безумно ни было думать, что семнадцатилетняя девушка может заставить уйти взрослого мужчину... некоторые моменты того последнего дня в коттедже заставляют меня думать, что именно это и произошло.

Мы делаем небольшой перерыв, и тут я обнаруживаю, что я единственный человек здесь, который взял здоровые закуски. Протеиновый батончик без сахара превращается в сухой комок у меня во рту, в то время как все вокруг едят картофельные чипсы и конфеты. Я говорила себе, что восхождение на Килиманджаро — это не повод набивать себя мусором, что неделя восхождения и здорового питания — это то, что нужно перед вечеринкой по случаю помолвки, которую, как я уже знаю, моя мама планирует для нас с Блейком. Теперь я жалею, что была такой амбициозной.

Подъем продолжается и становится все труднее. По мере нашего продвижения, деревья становятся все менее густыми, воздух — все более разреженным, и я обнаруживаю, что моя способность медленно пробегать двадцать шесть миль — не такой полезный навык, как мне хотелось бы.