Ковбой без обязательств (ЛП) - Рене Холли

— Да, Клубничка? — я попытался смягчить голос, но ласковое прозвище заставило ее щеки вспыхнуть.

Она потянулась ко мне, запустила пальцы в мои волосы, касаясь так осторожно, словно проверяла, не исчезну ли я. Она неровно вдохнула, всматриваясь в мое лицо, потом в потолок.

— Что мы делаем? — спросила она.

В ее голосе дрогнула старая боль, от которой я не смог ее уберечь. Ее ладонь лежала у меня на затылке, будто ей нужна была опора. Еще минуту назад она была мягкой, а теперь вся напряглась.

Я медленно выдохнул и приподнялся на локте. Убрал ее руку из своих волос и поднес к губам. Медленно поцеловал внутреннюю сторону ее запястья, пока она смотрела на меня.

— Мы делаем единственное, что имеет смысл. Ты и я. Разве не так было всегда?

Я видел, как ее взгляд дрогнул, как она попыталась спрятать облегчение. Но оно выдало себя — разжавшимся кулаком и ровным дыханием.

Ее пальцы скользнули по моей челюсти, и в ее глазах смешались надежда и страх.

— Мы же договорились так не делать, — прошептала она, голос сорвался, нижняя губа задрожала. — Поэтому и решили, что все будет несерьезно. Не стоит обещать то, что мы не сможем сдержать.

У меня внутри все скрутило от слова несерьезно. Между нами не было ничего несерьезного, даже если она цеплялась за это слово, как за защиту. В моей любви к ней не было ничего безопасного.

— Почему не сможем? — я убрал прядь волос с ее щеки, пальцы задержались на россыпи веснушек.

Она тихо, недоверчиво рассмеялась, и ее взгляд снова метнулся к потолку, будто там могли быть ответы.

— У тебя все звучит так просто.

В словах был вызов, но под ним я слышал мольбу.

— Мы уже нарушали обещания.

Когда она снова посмотрела на меня, боль в ее глазах отразила пустоту, которую я носил внутри. Грудь сдавило тяжестью всего, что мы потеряли.

— Тогда мы были детьми, Блэр. Мы не понимали, что делаем.

Я сглотнул, заставляя себя говорить правду.

— Я боялся, что недостаточно хорош для своей семьи. До чертиков боялся, что однажды ты поймешь — мне никогда не стать для тебя достаточным.

Я видел слезы, которые она не позволяла себе пролить. Хотел сказать больше, но заставил себя ждать. Пусть говорит она. Тишина звенела между нами, пока мои ладони медленно выводили круги на ее ребрах.

— Я тоже боялась, — прошептала она, и ее голос был до боли живым. — Ты всегда казался таким уверенным, будто тебя ничто не может задеть. Но именно ты мог меня сломать.

Она зажмурилась, и я почувствовал, как под моей ладонью вздрогнула ее грудь.

— Я ненавидела себя за это. Ненавидела, что не смогла перерасти, что все равно ждала, вдруг ты однажды появишься у меня на крыльце и…

Голос ее сломался, и я поцеловал ее в линию роста волос, прижимая к груди. Ее боль была живой, билась о мои ребра в такт с ее сердцем. Когда у нее перехватило дыхание, я почувствовал это всем телом. Мне хотелось забрать у нее всю эту боль.

Но она продолжала говорить, и я позволил, даже когда все во мне кричало пообещать, что я до конца дней буду заглаживать свою вину.

— Я всегда хотела быть самостоятельной, — прошептала она, и голос стал совсем тихим. — Но куда бы ни шла и с кем бы ни была, часть меня все равно ждала тебя.

Она выдохнула, и в этом звуке было столько одиночества, что мне хотелось выть.

— Я была чертовски уверена, что наконец разобралась со своей жизнью. Думала, если все сделаю правильно, если спрячу сердце поглубже, то смогу…

Она замолчала, подбирая слова.

— Но чем сильнее я пыталась идти дальше, тем меньше узнавала себя. Я знаю, это не твоя вина. Это я позволила этому случиться. Я смотрела в зеркало и видела чужую женщину с лицом моей матери, но без ее огня.

Слезы наконец потекли, и я осторожно стер их большим пальцем, крепче прижимая ее к себе.

— Мама меня бы не узнала.

— Узнала бы, — сказал я, не в силах скрыть хрип в голосе.

Я взял ее лицо в ладони, большим пальцем приподнял подбородок, заставляя встретиться со мной взглядом.

— Твоя мама гордилась бы тобой. Ты никогда не была слабой, Блэр. Ни единого проклятого дня. Ни когда уехала, ни когда вернулась, ни сейчас.

Слова вырвались из меня, потому что ей нужно было это услышать. Она моргнула, и я увидел в ней борьбу, упрямое отрицание, ту часть, что все еще верила чужим словам. Ее губы приоткрылись, зародился спор, но я не дал ей говорить. Поцеловал ее в лоб, потом в кончик носа, в уголок губ, задержался там, когда у нее снова перехватило дыхание.

— Я должен был сказать это годы назад. Должен был тогда схватить тебя за руку, упасть на колени и умолять не уезжать.

Голос сорвался, и я снова ее поцеловал.

— Черт, Блэр. Во мне не было ни капли желания тебя отпускать. С тех пор я тону каждый проклятый день.

Я хотел рассказать, как разрывался, пытаясь удержать ее и сохранить единственный дом, который знал. Но слова застряли в горле. А Блэр заслуживала правды, даже если из-за нее возненавидит меня.

— В тот день, когда я сказал тебе уехать с отцом, когда заявил, что больше так не могу…

Я выдавил слова, голос стал грубым.

— Я солгал тебе, Блэр. Каждое проклятое слово было ложью.

Ее глаза широко распахнулись, губы приоткрылись от невысказанных вопросов, но я продолжил, пока решимость не покинула меня.

— Твой отец приехал на ранчо.

Рука дрогнула, когда я провел ею по волосам, и память обрушилась с болезненной ясностью.

— Он уже таскал Джун по судам, и она еле держалась на плаву. А потом он достал бумаги по займу, и я до того момента о них не знал. На них стояли подписи моих родителей рядом с подписью Джун, и он прямо сказал, что будет, если ты останешься.

Мне пришлось отвести взгляд, стыд обжег грудь.

— Он сказал, что протащит Джун через каждый суд в штате, что она и мои родители потеряют все, над чем работали. А все, что связано с наследством твоей мамы, он поклялся отобрать тоже. И я…

Голос сорвался.

— Мне было восемнадцать, Блэр, и я был напуган. Я думал, что защищаю тебя, защищаю всех. Я убедил себя, что без меня тебе будет лучше. Я не мог дать тебе ту жизнь, которую мог дать он.

Несколько секунд слышно было только, как сбивается дыхание Блэр и как грохочет мое сердце. Слова висели между нами, тяжелые, как летняя гроза. Внутри скручивалась больная пустота — мне отчаянно нужно было, чтобы она поняла. Я заметил, что сжимаю простыню так сильно, что она вот-вот порвется. Но разжать пальцы не мог, не мог даже потянуться к ней — боялся, что если прикоснусь, то потеряю ее окончательно.

— Прости меня, Блэр. Я ненавижу то, что сделал с нами. С тобой.

Слова царапали горло, жгли грудь, пока я заставлял себя смотреть ей в глаза. Ее карие глаза блестели от слез, которые она не позволяла себе пролить, но скрыть не могла.

— С того дня каждое утро я просыпаюсь с этим грузом. Твой отец не оставил мне выбора, но я все равно должен был выбрать тебя.

Я видел, как дрожат ее губы, как сжимается челюсть, будто она пыталась запереть боль внутри. Моя рука замерла в нескольких сантиметрах от ее щеки, отчаянно желая прикоснуться, но я не посмел. Я не имел права. Не после всего.

— Ты тогда заслуживала правды. И сейчас заслуживаешь. Когда ты уехала, я пытался вернуть все на прежнее место. Ушел с головой в работу на ранчо. Помогал Джун. Пытался собрать собственную душу из осколков, что остались после тебя. Но что бы я ни делал, сколько бы ни твердил себе, что так лучше, я так и не смог разлюбить тебя.

Последние слова я сказал так тихо, что сам не был уверен, услышала ли она. Но она услышала. Каждое чертово слово.

Ее горло дернулось, когда она сглотнула, и медленно, с той нерешительностью, что бывает на краю обрыва, она потянулась к моей руке. Ее пальцы переплелись с моими — сначала дрожа, потом крепче, словно ей нужна была опора в чем-то настоящем.

— Я годами тебя ненавидела, — прошептала она, и голос зацепился за слова.

Ее пальцы сжались сильнее, ногти впились в мою кожу.