И затем есть Гриффин.
Он играет нашу песню про Е, и она смешнее, чем когда-либо. Берни Бёрд вступает со словами, которые абсолютно не начинаются на Е, но звучат достаточно близко, и это абсолютно, восхитительно, идеально бесшовно. Гриффин драматически перестаёт играть, когда Берни становится настойчивым, и начинает снова, когда тот становится добрее. Это то, что мы написали раньше, но также и импровизация, которая даётся Гриффину так легко. Берни и Гриффин — дуэт, который кажется созданным друг для друга.
И внезапно это чувствуется уже не как Берни и Гриффин, а как мы.
Мы разговариваем.
Мы играем.
Мы смеёмся.
И комната путешествует в наше воображение вместе с нами.
Комната снова чувствуется как зима и одеяла. Как семейные ужины, клубничные торты Грега, смех Авы и облачка холодного воздуха. Это чувствуется как я в слишком шикарном платье и он в бледно-голубом костюме. Это смех и подколы, и его напевный голос, поющий красивые ноты, слишком профессиональные для нашего дурацкого шоу. Но это идеально. Всё это идеально.
К тому времени, как мы заканчиваем, все на противоположной стороне стола смеются так сильно, что вытирают слёзы с глаз. Ладонь Гриффина ложится на корпус гитары с той ноткой удовлетворения на лице. Тип, где белые зубы видны на половину рта, и радость человека, который тайно это любит.
Я люблю, что он это любит.
Я люблю каждую частицу Гриффина, которую он не показывает другим — Гриффина за закрытыми дверями, который теперь гладит внешнюю сторону левой руки Берни — моей левой руки — своим мизинцем. У меня нет ловкости, чтобы погладить в ответ. У Берни всего три пальца, в конце концов. Но я смотрю на Гриффина, и его глаза впиваются в мои, и комната кажется такой тихой, будто здесь только мы. Только мы в квартире снова. Только мы, обнимающиеся на раскладном диване в гостиной.
Я вздрагиваю, когда все трое руководителей встают в унисон, как три головы Цербера. Финч убирает руку из Берни, и мы трое — Финч, Гриффин и я — тоже встаём.
Пожимаются руки, обмениваются любезностями о дне, погоде или текущих программах «Коннекшн». Это светская беседа, которая кажется такой далёкой, потому что я слишком занята тем, что парю в облаках, купаясь в солнечном свете.
Мы сделали это.
И это было идеально.
Руководительница пожимает руку Финча.
— Рада снова вас видеть.
— Взаимно.
Я аккуратно кладу Берни на сгиб руки. Я смотрю на Гриффина. Он уже смотрит на меня в ответ.
Мы сделали это.
Мы.
— О, как там пенсия? — спрашивает кто-то.
— Очевидно, не очень хорошо, — шутит Финч, указывая на меня. — Рад вернуться к работе. Надеюсь. — Я улыбаюсь, но затем они шутят о том, не пытался ли он наслаждаться вечером бинго, и, может, он просто неправильно уходит на пенсию.
Я смеюсь, но Гриффин выглядит беспокойно рядом со мной. Он бросает взгляд через плечо, беззвучно говоря: «Мне пора».
Все идеально пушистые облака исчезают.
Он уходит.
— О, — только и выдыхаю я.
Когда я увижу его снова?
Финч толкает меня локтем.
— Ты не говорила, что хочешь проводить Гриффина?
Я моргаю.
— Да. Э-э…
Он записывается каждый день.
Он скоро уезжает в тур.
Он покидает страну.
Я в оцепенении киваю, благодарю руководителей — «Гриффин уходит; Гриффин уходит» — и говорю, что вернусь через минуту.
Их последующий разговор влетает в одно ухо и вылетает из другого, пока я собираю бумаги и зажимаю их под мышкой. Гриффин перекидывает гитару на спину. Когда мы переступаем порог, кондиционированный холод бьёт нас, посылая мурашки по шее. Патриция машет из-за стойки секретаря, и я пытаюсь помахать в ответ, но едва могу поднять руку.
Мы с Гриффином идём по короткому коридору, пока не добираемся до лифтов. Он так близко, но всё ещё слишком далеко. Моя рука тянется, но я останавливаюсь, не коснувшись его.
— Спасибо, — шепчу я, глядя на Патрицию. Она, кажется, не подслушивает, но кто знает? — Почему ты не сказал мне, что придёшь?
— Я не хотел тебя напрягать.
— Откуда ты узнал, когда встреча?
— Джимми позвонил Финчу.
— Он не сказал мне.
— Наверное, не хотел тебя напрягать, — повторяет он с улыбкой. — К тому же, я не должен приписывать себе слишком много альтруизма. Это было немного эгоистично с моей стороны.
Он нажимает кнопку вызова лифта.
Он уходит. Он уходит.
— Почему? — спрашиваю я.
Он дарит мне красивую кривую улыбку.
— Я не хотел пропустить момент, когда ты поразишь всех.
Моё лицо заливается румянцем. Смех вырывается из меня.
— Ой, да ладно…
— Ты была идеальна. — Он наклоняется, касаясь губами моего уха, и шепчет: — Ты была права. Ты создана для этого. Это твоё предназначение.
Моё сердце колотится, но улыбка исчезает, когда панель над дверями лифта показывает, что кабина медленно приближается к нашему этажу.
Презентация прошла блестяще, но почему это не чувствуется так хорошо, как должно?
Мои ноги чешутся подойти к нему ближе. Я хочу обхватить руками его шею, чтобы его ладони обвили мою талию. Я хочу его тепла. Я хочу его. Он в Лос-Анджелесе уже больше двух недель. Я хочу знать, чем он занимался. Я хочу услышать каждую деталь. Как Ава? Как ребята? Джимми уже убил их в студии?
Лифт издаёт звуковой сигнал, и двери открываются.
Нет. Слишком рано.
Моё сердце колотится из груди.
Но что мне сказать? Я возвращаюсь в Элк-Гроув. Он теперь в Лос-Анджелесе. Он уезжает в тур. Куда мы идём дальше?
Моё тело чувствует себя разорванным по швам, когда он заходит в лифт.
Нет.
Не уходи.
Но эгоистично просить его остаться.
У него есть его жизнь, и у меня есть моя. Он достигает своих мечт, а я надеюсь на свои. У него есть Ава. Группа. Карьера.
Давай сбежим вместе, Гриффин.
Он сжимает ремень гитары, перекинутой через широкую грудь. Его костяшки белеют.
— У тебя всё получится, — говорит он с улыбкой. — Удачи.
Дверь начинает закрываться, но моё сердце спиралью улетает в горло. Я резко выставляю руку, чтобы остановить дверь лифта. Датчики регистрируют мою ладонь и раздвигают двери обратно.
— Не поздновато ли для «удачи»? — дразню я.
— Я не имел в виду презентацию, — говорит он. — Я имел в виду шоу.
— Я даже не знаю, получила ли я его.
— Они были бы никудышными специалистами, если бы ты не получила.
Мы обмениваемся почти незаметной улыбкой. Она длится вечность и в то же время недостаточно долго.
Дверь снова начинает закрываться, но я снова останавливаю её рукой. Он приподнимает одну дразнящую бровь.
— Прости, это странная привычка, — говорю я.
— Что?
— Моя рука. Она постоянно открывает дверь. Глупая штука, — шучу я.
Он усмехается. И это красиво, и чудесно, и глубоко в груди. Это всё для меня. Он всё для меня.
Я люблю тебя.
Слова падают.
Свистят по небу моей души.
Взрываются.
Разбивают моё сердце вдребезги.
Мой рот открывается.
— Я…
Я люблю тебя.
Дверь снова пытается закрыться. Паника охватывает меня. Я выставляю руку, и двери снова раздвигаются.
— Видишь? Плохая привычка, — шучу я, но я задыхаюсь.
Я люблю тебя.
Может, мы могли бы сделать это. Может, Европа не так далеко от Калифорнии или Элк-Гроув. Может, наши карьеры не имеют значения.
Он усмехается, и я знаю, что ошибаюсь.
Наши карьеры слишком важны.
— Я… — Я облизываю сухие губы. Я люблю тебя. — Надеюсь, тебе будет весело в туре.
— И тебе весело с твоим шоу.
Я люблю тебя.
— Я буду скучать по тебе, — выпаливаю я.
И внезапно… я не знаю, чего ожидаю. Может, улыбки. Смеха. Этих морщинок у глаз. Вместо этого его лицо вытягивается.
— Я тоже буду скучать по тебе, Би, — тихо говорит он.
И, боже, может, я испортила этот момент. Мы смеялись, а я стала слишком серьёзной. Я чувствовала слишком много. Может, он мог понять, что я хотела сказать. Может, это было написано на моём лице всё это время.
