Влюбленные мужчины (ЛП) - Уэлш Ирвин

– Доброе утро, мистер Конингсби. Сэр Брюс звонил, рано утром.

– Ах, доброе утро, и спасибо, Моника, – Годфри Конингсби проходит в свой кабинет. Многие чиновники предпенсионного возраста имели привычку заполнять рабочие дни самооправдательной пустой болтовнёй. Но сэр Брюс не из таких, что не может не радовать Годфри. Звонок потребовался лишь для уточнения одного момента, и он быстро предоставляет ответ.

Как только трубка опускается на рычаг, его мысли снова ускользают к Монике Лейси.

Чуть позже приходит письмо на почту. Из Букингемского дворца. С поздравлениями. Его удостаивают ордена Британской империи.

Часть 4

Наставник.

Район был холодным и унылым. Одинаково серые улицы с двух-и трёхэтажными доходными домами. Трое ребятишек в спортивках, сидя на велосипедах, оглядели его враждебными, звериными глазами. Энрике никогда не бывал в таких местах. Не мог поверить, что это всё ещё Эдинбург. Внезапно хлынул ледяной дождь, заколов лицо и голые руки, разгоняя пацанов. Когда он стих, поднялся резкий ветер, премерзко кусая кожу, пробирая дрожью до костей. Португалец двинулся дальше, нашёл Грантон-Кресент и небольшой муниципальный дом.

Джессика Рис была рада встрече с этим мужчиной. Она приняла его и подала ему куриный бульон, который он с удовольствием отведал. Когда он рассказал ей о характере их с Эдди отношений, это стало для неё шоком, но не сильно удивило. – Ты знаешь замашки этого мужчины, – сказала ему Джесси. – И что таит в себе его животная сторона. А у Эдди там таилось многое.

Энрике ничего не ответил, лишь вспомнил несколько ночей в незнакомом порту и ещё более странные ночи в тесной каюте. Ту улыбку Риса при их первой встрече: он выглядел как человек, который мог прятаться в подворотне, сортире или за углом портового склада, непредвзято наблюдая за каждым запретным соитием.

В сумеречном свете Энрике захотелось закурить, и он предложил сигарету Джесси. Темнота неумолимо сгущалась вокруг маленькой гостинной, где они сидели. Сначала она предложила ему остаться на ночь, потом – на несколько дней. По итогу, Энрике задержался на четыре года, устроился работать на склад United Wire. Они с Джесси спали в одной постели, в той самой, которую она делила с Эдди. Иногда они оказывались в объятиях друг друга. Этим и ограничивался их физический контакт. У обоих были другие любовники. Никто не мог сравниться с Эдди Рисом, но друг с другом они были так близки к нему, насколько могли.

Затем пришло сообщение с родины, из Северной Португалии. Энрике узнал, что его мать больна. Он должен был уехать, чтобы заботиться о ней. Когда он уезжал, у Джесси на глаза навернулись слёзы. Кроме пары открыток, которые сошли на нет с неприличной поспешностью, Джесси почти ничего не слышала об Энрике. Он переехал на Кипр с любовником, который держал там бар. Что до него самого – всякий раз, когда накатывало желание позвонить, он вспоминал голос Эдди Риса и два совета, которые крутились в его голове. Первый: «никогда не оглядывайся назад». Второй: «женщин нужно бросать легко».

Конкретно эти слова из доктрины Риса редко задерживались в голове Марка Рентона. А Саймон Уильямсон же с изменением своих обстоятельств чувствовал, как они всплывают на передний план его сознания.

Совокупление

Глава 39Борьба с прилипанием к пизде

Веди свой плуг по костям мертвецов

– Уильям Блейк

Я свалил из Британии и никогда туда не вернусь. Днище ебаное,

а не страна. Старый мудак-судья повесил срок на девятнадца-

тилетнюю девчонку, работающую в супермаркете, у которой

ребёнок десять недель от роду, за то, что она закрыла глаза

на магазинных воришек.

На хуй этот сортир для толстосумов: 1990-й будет моим

годом.

Это была моя резолюция, моя последняя запись в дневнике, от второго января.

Сейчас май, и я сделал все, чтобы сдержать свое слово. Все силы бросил исключительно на нашу новую темку. Все эти унылые месяцы, от Рождества до весны, мы с Мартином ходили по клубам на трезвую голову. Мы стали клубными гиками. Осматривали помещения. Общались с людьми. Обсуждали идеи. Засиживались по ночам. И ведь нельзя же влить столько эмоциональной энергии в одну часть своей жизни, не создав дефицита в другой.

Я чувствовал, что Моник стало скучно со мной. Она неизменно улавливала, что часть той страсти, которую я испытывал к ней, перекинулась на работу. В ответ на любую обыденную едкую подколку между нами возникало лёгкое отчуждение, а на смену прежнему задушевному смеху пришла сдержанная гримаса сухого раздражения.

В «Doelen» я, наконец, выбрался с кухни и выбился в портье. И даже это было омрачено сожалением. Эту работу должен был получить Омар. На людях он был куда более жизнерадостным и общительным, чем я, да и проработал здесь дольше. Это был чистой воды расизм. Даже когда мы болтали об этом, покуривая травку в «Christmas Twins» на Утрехтштрассе, он сохранял позитивное смирение. – Да не поставят они шоколадного на ресепшн.

Я предположил, что могу забить на эту должность и остаться на кухне. – Так не работает, друг мой. Это приведет лишь к тому, что мы оба застрянем в этом очке.

Омар собирался учиться на химика-технолога, и он был такой как я, как Моник, Мила, Арьян и Мартин. Да как все, кого я встретил в Амстердаме. Мы все впахивали ради своих личных целей. И я был полностью сосредоточен на своей, используя оклад с «Doelen» и чаевые, чтобы наращивать свою долю. Я превращался в тот самый клубный архетип, который вечно презирал: поглаживающего подбородок задрота где-то в самой заднице танцпола, который затирает своим корешам-гикам о тонкостях сведения, пока остальные разъёбываются. Но это нужно было исключительно в целях исследования. Не могу поверить: я не только не растратил свои деньги из банка, напротив, они росли. Я подкопил. Раньше у меня это никогда не получалось.

Но в моём добросовестном трудолюбии был один изъян: я не мог нажать на спусковой крючок. Мартин не был простофилей. Он понимал, что я боюсь пороха нюхнуть. И как-то на прошлой неделе, днём, он меня за это притянул.

Стоял жаркий, душный день. Мы сидели в летнем кафе на Сингел, одном из наших любимых, недалеко от цветочного рынка. Пили веркерд ¹¹³, глядели на проплывающие лодки, трамваи, велосипеды и людей. Я снова прокрастинировал, придираясь ко всему подряд: к локациям, расходам, потенциальным партнерам.

– Похоже, тебе не хватает уверенности.

До меня дошло, что я тяну резину не потому, что не уверен в нём или в проекте: я не был уверен в себе. Я не был честен с собой, а значит, и с ним тоже. Ну, я и решил излить всё как на духу. Раскрыл все карты, рассказал Мартину про свои героиновые загулы, кульминацией которых стало опрокидывание своих корешей на наркосделке.

Он терпеливо слушал. Когда я закончил свою исповедь, он сказал: – Так, хорошо, – и посмотрел на меня, будто бы спрашивая: и зачем ты мне это рассказываешь?

– Ты должен знать, с кем ты ввязываешься в деловые отношения.

– Я тебя знаю. Всё в порядке. Люди меняются в зависимости от обстоятельств.

Туристическая лодка пыхтя плыла по каналу, залитому теплым солнечным светом. Трамваи дребезжали по рельсам. Люди оптимистично брели по своим делам. Я почувствовал прилив эйфории и облегчения без употребления чего-либо. Произошло нечто глубокое. Это было больше, чем просто избавление от душевного груза или наконец-то озвученная история, которую я устал держать в себе, а я ведь даже Моник её не рассказывал. Он поверил в меня.