Приват для Ректора, или Возраст имеет значение (СИ) - Лав Рика

Наверное, потому, что с самого начала между нами не было иерархии, хотя Лилит пошла в клуб не от бедности, а от упертости, и наша встреча с ней — была встречей двух миров.

И все равно, подруга никогда не стыдилась меня. А однажды, я узнала, что она была тем самым таинственным спонсором, который анонимно оставлял мне денежные бонусы в стрипе.

Я не призналась ей, что знаю, но попросила администратора больше не принимать от нее денег, потому что мне было неловко. Мы прошли очень многое, и я радовалась тому, что Лилит ушла из клуба, а вскоре вышла замуж за Михэля.

Ужин прошёл в той же лёгкой, почти домашней атмосфере. Михэль, оказавшийся неплохим кулинаром, под руководством супруги приготовил лазанью.

Мы сидели за большим столом, передавая друг другу тарелки, а Миша, устроившись рядом с Димитрием, деловито объяснял младшему, почему тираннозавр сильнее трицератопса.

Димитрий, которому едва исполнилось полтора года, слушал с открытым ртом и время от времени пытался повторить «ди-но», что вызывало у всех приступы смеха.

Я смотрела на Вадима, спорящего с братом о рынке акций, на Лилит, которая кормила сына с ложечки и умудрялась параллельно рассказывать мне об открытии нового филиала своей танцевальной студии, на Мишу, который радостно смеялся.

Это ведь то самое счастье, о котором пишут в книгах.

Не фанфарное, а безмятежное, будничное, складывающееся из мелочей. Из детского смеха. Из ладони Вадима, которая под столом нашла мою. Из улыбок друзей.

Из понимания, что я наконец-то нашла того, в чьих глазах я встречаю такую же... любовь.

Когда часы пробили одиннадцать и дети, утомлённые играми, уснули, Миша в гостевой спальне, Димитрий в своей кроватке, а Лилит с Михэлем, пожелав нам спокойной ночи, удалились наверх, причем Лилит исключительно смеясь на руках невозмутимого мужа, я вышла на террасу, чтобы подышать свежим воздухом.

Снег перестал падать, небо очистилось, и над городом рассыпались колкие и далекие звёзды, какими они бывают только в морозные ночи. Я стояла босиком на деревянном настиле, кутаясь в плед, и смотрела на огни домов, когда за моей спиной раздались шаги.

— Почему босая? — барзатный голос Вадима прошелся по мне мурашками. Он вышел на террасу следом за мной, его шаги замедлились, а потом и вовсе стихли за моей спиной. — Ты же простудишься, девочка моя.

— С тобой мне не холодно, — я обернулась и, не думая, шагнула к нему, прижимаясь всем телом и обнимая за торс. Плед сполз с плеч, но я не обратила на это внимания, потому что его руки тут же сомкнулись у меня на спине, укрывая от холода. — Ты как печка. Горячий и большой.

— Это я-то печка? — он рассмеялся мне в макушку. — От Вадима Дамировича до печки. Вот до чего доводит любовь.

— Не жалуешься ведь? — я подняла голову и встретилась с его глазами, в которых отражались звёзды.

— Ни в коем случае, — Вадим поцеловал меня в лоб, скользя губами к виску. — Знаешь, о чём я подумал, когда увидел тебя здесь? Стоишь босиком, смотришь на звёзды... Настоящая Снежная королева. Только в отличие от неё, у тебя горячее сердце.

— Снежная королева? — я фыркнула. — Это я-то? С моим-то прошлым?

— Твоё прошлое не имеет значения, — он приподнял мой подбородок, сурово сводя брови. — Имеет значение только чистота твоего сердца. И ты женщина, которую я люблю. Я хочу, чтобы ты знала: каждое утро с дня нашей встречи я просыпался с мыслью о тебе. И думал — вот бы она была рядом. Вот бы проснуться и увидеть её лицо.

— Вадим... — я прижалась щекой к его ладони и закрыла глаза. — Ты иногда говоришь такие вещи, что я не знаю, как поверить в это счастье.

— Иди ко мне, — он подхватил меня на руки, я сразу же обвила его шею руками. — Пойдём-ка в дом, пока твои ножки не превратились в ледышки.

— Ты постоянно меня носишь, — заметила я, утыкаясь носом в его поечо. — Я уже начинаю привыкать. А вдруг ты надорвёшься?

— Тебя носить — одно удовольствие, — он усмехнулся и словил короткий поцелуй с моих губ. — Ты лёгкая, как пушинка. И я намерен носить тебя на руках всю оставшуюся жизнь, так что и правда привыкай. Меня хватит и на тебя, и на Мишу, родная.

Вадим внёс меня в выделенную нам спальню, где работал электрический камин с искусственным огнём, а на стенах мерцали оранжевые отсветы, и опустил на диван, стоящий напротив «очага». Сам сел рядом, но тут же притянул меня к себе, укладывая мои ноги на свои колени и накрывая пледом.

Он принялся растирать мои ступни, согревая их, от этого заботливого жеста я задержала дыхание. Мужчина, который только что подписал счёт на космическую сумму, грел большими ладонями мои замёрзшие ноги.

— Ты замёрзла сильнее, чем я думал, — пробормотал он, растирая мои пальцы. — В следующий раз, когда решишь выйти на мороз, предупреди меня, если не бережешься, то дай мне позаботиться о тебе.

— Мне нравится, когда ты меня носишь, — призналась я, и Вадим, подняв голову, внимательно посмотрел на меня. — Чувствую себя... нужной. Любимой.

— Так и должно быть, девочка, — он поднёс мою ступню к губам и поцеловал, не отрывая от меня взгляда. — Ты нужна мне. Ты любима мной. И я сделаю всё, чтобы ты никогда в этом не сомневалась.

— Вадим... — в неверном свете камина его лицо казалось еще более мужественным, резкие линии скул, тени в уголках губ, мерцающие блики в тёмных глазах. Моё дыхание невольно участилось, а, возможно, виной тому были его ладони на моих ступнях. Вспомнился тот вечер, когда он снимл с меня сапоги... И внезапно подумалось, что я очень зочу станцевать для него... Обязательно станцую, как только окажемся дома. И на этот раз нас не остановит его благородство и моя неопытность. — Ты говорил, что скажешь значение той фразы...

— Какой?

Вадим всё понял, я увидела это по его изменившемуся взгляду и по тому, что он наклонился и поцеловал меня в шею, а ладонь его скользнула по моему бедру, забираясь под край юбки. Чулки были слабой преградой, чему я невольно обрадовалась.

Но все мысли истлели, когда его пальцы нашли край трусиков и дразняще отодвинули его в сторону.

Игристое вино стало моей кровью, пока я пыталась обрести речь, но мурашки на коже только увеличивали желание откинуться назад и принять его ласки. То, что Вадим делал со мной, с нами, заставляло меня забывать своё имя и помнить только... его.

— Тогда... утром... в ванной... — прикосновения становились всё более настойчивыми, и я уже с трудом могла думать. — Ты обнял меня и прошептал что-то на татарском. Обещал... рассказать вечером. Я ждала...

— Чибәркем, — раздался в темноте хриплый баритон, пальчики у меня на ступнях поджались, — төне буе төшләремнән чыкмадың, — прошептал он, гортанные и тягучие слова упали на мою кожу, высекая искры. Его пальцы углубились, лаская меня. Вадим навис надо мной и ввел пальцы глубже, ловя поцелуем мой выдох, — «Красавица, ты всю ночь не выходила из моих снов». Это было правдой тогда, и это остаётся правдой сейчас. Ты снишься мне каждую ночь, Лера. И каждое утро я боюсь проснуться и обнаружить, что ты — только сон.

Я выгнулась в его руках, впитывая в себя смысл прозвучавших слов. Всё это время, с того самого утра, когда он впервые прошептал мне эту фразу, я гадала, что она значит, а теперь... теперь она легла мне на сердце, как последний кусочек мозаики, завершающий картину.

— Я люблю тебя, — прошептала я, подаваясь бёдрами навстречу его руке и впиваясь в его плечи. — Я люблю... Люблю... Ах! Люблю тебя!

— Мин сине яратам, — выдох в волосы и ладонь накрывает мое лоно поверх, прижимаясь к острому пучку наслаждение. — Күзләремдә бары синең сурәтең. — Поцелуй в шею. — Уемда да, төшемдә дә тик син генә.

— Переведи, — взмолилась я, запрокидывая голову и тяжело дыша.

— Я люблю тебя. В моих глазах лишь твой образ, — он поцеловал меня в висок, и его пальцы ускорили ритм, заставляя меня выгибаться навстречу. — И в мыслях моих, и во снах моих — только ты.

Мир за окном превратился в безмолвную чёрно-белую гравюру: снег укрыл ветви елей, засыпал дорожки, и только звёзды оставались свидетелями того, что происходило между нами.