За секунду до любви (СИ) - Вайс Вирсавия

Глаз было не разлепить. Голова трещала, в животе всё скручивало в болезненный узел. А что у нас сегодня? Ах да! А сегодня у меня день свадьбы.

День, который должен был стать самым счастливым, а на деле превратился в похороны моей свободы. В сделку с совестью. Я стояла перед зеркалом в дурацком, невероятно дорогом платье, которое сковывало каждое движение, утягивая мой живот до боли. Белое кружево, жемчуг, фата... и внутри — сжавшийся в каменный комок страх и ярость. Всё было не так. Платье жалo, туфли натирали, а от запаха лака для волос снова подступала тошнота.

Танька суетилась рядом, поправляя складки, но её обычная болтливость куда-то испарилась. Вместо этого — напряжённое молчание и какая-то отстранённость. Её взгляд был пустым, устремлённым куда-то внутрь себя. Она уже родила. Прекрасного мальчугана почти под пять кило весом. Щекастый, вечно голодный крикун. Роды начались ещё две недели назад, её еле успели довезти до роддома, и сейчас тёмные тени под глазами и нервно сжатые губы говорили о том, что ей очень тяжело. Она постоянно тихонько постанывала и выгибалась, обхватывая поясницу двумя руками. И жаловалась на непобъёмную грудь, которая подтекала постоянно. Я уже в тысячный раз себе снова и снова задавала один и тот же вопрос: как? Как мы докатились с ней до такой жизни? Жизни, построенной на лжи?

— Всё, — она подошла к окну и выглянула во двор, — всё готово. — Её голос прозвучал неестественно бодро. — Машина подана.

Я кивнула, сделав последний глубокий вдох перед выходом на эшафот. Длинный, бесконечно длинный коридор, и каждый шаг гулким эхом по нервам. Я уже почти дошла до лестницы, ведущей вниз, к лимузину, к Арсению, к новой жизни в аду, как вдруг остановилась.

Дура, идиотка! Тетрадь! Я вчера так и оставила её на столе, перед компом.

— Тат, подожди меня, я быстро. — прошептала я, касаясь ладонью её плеча, разворачиваясь и быстрым шагом возвращаясь в комнату, проклиная путающееся между ногами платье.

— Стэф! В зеркало посмотри. Примета плохая! — Крикнула Танька мне в спину.

— Примета плохая! — шипела я, стиснув зубы, закрывая тетрадь и убирая её в свой тайник. — Куда уж хуже!

И снова по коридору, мечтая только об одном, чтобы этот день закончился. Чтобы я наконец оставила весь этот фарс позади. Я даже не поняла, почему пролетела мимо лестницы, почему пошла дальше, понимая свою ошибку уже почти у кабинета отца, разворачиваясь. Путаясь в платье и чуть не падая, в последний момент хватаясь за перила…

...когда до меня донеслись голоса. Из кабинета отца. Приглушённые, но настолько яростные, что даже сквозь толстую дверь чувствовалось напряжение.

Я замерла. Сердце почему-то ёкнуло, предчувствуя недоброе.

— Уходи! — кричало внутри всё. — Просто разворачивайся и уходи! Что вы ещё не сказали друг другу?

Но, боже мой! Когда же я слушала свой голос? И я делаю шаг вперёд. Потом ещё один. Ноги стали тяжёлыми, они словно налились свинцом. Я шла по коридору, и с каждым шагом голоса становились отчётливее. И с каждым шагом холод внутри разливался, накрывая меня с головой. Я узнала эти голоса. Мужчина и женщина за этими дверями. Два голоса, и каждый слишком узнаваем.

Её голос. Таньки. Но не тот, который я знала — весёлый, задорный. Это был сдавленный, дрожащий от ярости и боли шёпот, который я слышала лишь однажды — на балконе, когда она говорила об отце своего ребёнка.

И его голос. Отца. Жёсткий, холодный, с тем самым металлическим оттенком, который появлялся, когда он был вне себя.

Нет. Не может быть. Это паранойя. Усталость.

Я была уже у самой двери. Рука сама потянулась к ручке, но не стала её открывать. Я прильнула к щели, затаив дыхание.

—...никогда не прощу тебе этого! — это была Танька, её голос сорвался на крик. — Ты использовал меня! Ты знал!

— Успокойся, немедленно прекрати истерику. — Голос отца был бездушно-спокоен, но в нём слышалось напряжение. — Ты сама сделала свой выбор. Никто не заставлял тебя приходить ко мне той ночью.

— Я была пьяна! Я не понимала! А ты... ты всё просчитал, как всегда!

Лёд пронзил меня с головы до ног. По спине побежали мурашки. Та ночь. Тот самый «один раз», о котором она говорила с такой болью.

— Ребёнок мой, — прозвучал голос отца, и в нём впервые зазвучало нечто, отдалённо напоминающее... неуверенность? — И я позабочусь о нём. Но ты не должна ничего говорить моей дочери. Ни слова.

— Позаботишься? О нём? Так же, как о Стэф? Не смеши меня! — в голосе Таньки появилась ярость. — Ты продаёшь свою дочь, как вещь! Ради чего? Ради своих амбиций?

— Не смей судить меня! — его голос грянул, как удар хлыста. — Ты ни черта не знаешь! Никто ни черта не знает! И не узнает никогда!

Я не могла в это поверить. Похоже, мой маятник даже не собирался останавливаться, а раскачивался всё сильнее и сильнее. Уже шарахая по мне со всей дури. Сойти с ума! Да я уже походу вертанулась.

Как? Когда? Как он посмел? Танька? Да Танька — дура малолетняя, такая же, как я! Повелась на красивого мужика и растаяла. Позволив ему всё! А он? Невероятно! Значит, я замуж хер пойми за кого, а он… Он собрался отобрать у неё ребёнка! Да я чуть не рассмеялась! У Татки? Ребёнка? Держите меня семеро! Да она по кирпичику разнесёт этот дом!

Я стояла, не в силах пошевелиться, когда дверь кабинета резко открылась. На пороге возникла Танька. Её лицо было мокрым от слёз, губы дрожали. Увидев меня, она застыла, и в её глазах мелькнул такой ужас и стыд, что никаких сомнений не осталось.

Мы смотрели друг на друга — невеста в ослепительно-белом платье и её подруга, только что вышедшая от отца этой самой невесты.

— Стэф... — прошептала она.

— Не надо, Тат... — сквозь слёзы улыбнулась я, протягивая к ней руки. — Иди сюда, дура-дурацкая!

Мы стояли и обнимались. Две плачущие идиотки, которые, танцуя с огромными маракасами, спустили свою жизнь в унитаз. И как так получилось, что мы обе выбрали подлецов?

— Ты любишь его? — тихо спросила я, смахивая слёзы.

— Ненавижу. — сквозь зубы прошипела она.

— Я тоже. — улыбнувшись, прикусила губы, оглядывая её с ног до головы. — Преврати его жизнь в ад!

Лимузин, украшенный лентами, плыл по заснеженным улицам, как катафалк. Я сидела, глядя в окно, но не видела ни сверкающих витрин, ни спешащих людей. Перед моими глазами стоял порог того самого здания, за которым должна была закончиться эта пытка. Свобода была так близко, что я почти чувствовала её вкус — горький, как пепел, но такой желанный.

Осталось совсем немного. Подпись. Кольцо на палец. И всё. Каждый получит своё: отец — этот брак, который непонятно на кой хрен ему сдался, я — дневник матери, тоже вот непонятно, на кой хрен, но я чувствовала своей задницей, этим самым компасом, который никогда не давал промашек, что мне это нужно. Прямо-таки жизненно необходимо! А потом...

— Потом мы исчезнем. — шепнула я, закрывая живот рукой. — Мы с тобой, малыш. Навсегда.

Машина остановилась. Сердце на мгновение замерло, а потом забилось с новой, лихорадочной силой. Дверь открыл водитель. Холодный воздух ударил в лицо. Я сделала глубокий вдох, собрала в комок всю свою волю и вышла.

Подняв голову, я смотрела на небо. Серое, висящее так низко, что казалось, протяни руку и коснёшься тяжёлый облаков, распоротых кем-то наверху, сыпавших свой белый холодный пух.

Где-то там, за этими облаками потерялся мой ангел. А жаль. Сколько я начудила в своей жизни всего лишь за пять месяцев. Пять! И последствия мне придётся разгребать всю свою жизнь. Закрыв глаза, с шумом втянула в лёгкие прозрачно-свежий зимний воздух.

Я готова. Готова сыграть последний акт.

Шаги по расчищенной дорожке к парадному входу казались вечностью. Каждый — босиком по лезвию ножа. До крови и мяса, до оголённых нервов. Но я шла. Прямо. С высоко поднятой головой, скрывая за маской безразличия бурю отчаяния и ярости.

И вот он. Зал. Приглушённый гул голосов, вспышки фотокамер. И в центре всего этого — он. Арсений. В идеально сидящем чёрном смокинге, уложенными волосами, с самодовольной, торжествующей ухмылкой на губах. Он смотрел на меня как на трофей. Долгожданную добычу. А мне хотелось смеяться. Я сжимала кулаки, чувствуя, как ногти прорезают кожу ладоней. Лишь бы не расхохотаться!