Измена хирурга. Осколки нашей любви (СИ) - Раф Анна

Забавно, правда? Восемь лет я верила его лицу, а надо было просто смотреть на цифры.

– Ты… – он сглатывает. – Тебе нельзя было. Родственников не оперируют.

– Некому больше было, Марк. Другого сосудистого хирурга для тебя, гения, не нашлось. Пришлось обойтись гордой женой, которая не берёт трубку.

Он молчит, переваривая услышанное, и я почти вижу, как за его высоким лбом со скрипом перестраивается картина мира.

А потом его взгляд теплеет – но не раскаянием, а расчётом. Я слишком хорошо знаю этот взгляд: так он смотрит на сложный снимок, когда находит удобный операционный доступ.

– Значит, ты меня всё-таки любишь, – негромко произносит муж, и в его голосе появляются бархатные нотки. – Что бы ты ни говорила… Когда дошло до дела – ты встала к столу и вытащила меня. Нелюбимых так не спасают, Дарина.

Господи, как же он предсказуем.

– Я спасала не мужа. Его у меня не стало ещё позавчера, в ту минуту, когда моя лучшая подруга легла к тебе в постель и сняла это на телефон. Я спасала отца моего сына, пациента на моём столе и человека, который после спасёт других людей. И, если хочешь знать всю правду до конца, – я делаю шаг ближе к его кровати, – умереть у меня на столе было бы для тебя слишком лёгким выходом. Ты будешь жить, Царёв. Долго и обязательно в полном сознании.

– А звонок? – он цепляется за последнее, что у него осталось. – Звонок ты всё-таки сбросила.

На мгновение у меня перехватывает дыхание, потому что этой раны он касается безошибочно – хирург есть хирург.

– Да, сбросила, – признаю я, и голос всё-таки вздрагивает. – Я думала, мне звонит человек, который накануне объяснял мне правила состоявшихся мужчин. Я не знала, что с твоего телефона мне звонит мой пятилетний сын, – я перевожу дыхание. – С этим я теперь буду жить, и поверь, ты не скажешь мне ничего страшнее того, что я уже сказала себе сама. Но виноватой перед тобой я себя делать не позволю.

Марк отворачивается к стене, и какое-то время в палате слышно только его тяжёлое дыхание и писк монитора.

– Чего ты пришла, Дарина? – наконец глухо спрашивает он. – Ночью, в таком виде. Что тебе нужно?

– Посмотреть тебе в глаза и сказать три вещи. Первое – операция прошла успешно, протез стоит хорошо, при должной реабилитации быстро встанешь обратно к столу. Второе – я подаю на развод. Документы получишь, когда переведут в отделение, добивать лежачего бумагами я не стану.

– Развод… – он усмехается в стену, но усмешка выходит кривой. – Из-за Лерки? Дарина, не смеши. Я тебе уже объяснял, это ничего не значит и никогда не значило.

– Знаешь, что самое страшное, Марк? – я смотрю на его профиль, на знакомую до последней чёрточки линию упрямого подбородка. – Я тебе верю. Для тебя это действительно ничего не значило – ни она, ни я, ни клятвы, ни семья. Для тебя вообще ничего ничего не значит, кроме тебя самого. И с этим диагнозом я тебя оставляю ей. Она амбициозная, ей как раз пригодится заведующий в личное пользование.

– А третье? – резко перебивает он и снова поворачивает ко мне голову. – Ты сказала, три вещи.

– Третье – про сына. Я не буду прятать от тебя Тёмку и настраивать его против отца, потому что он тебя любит, а я люблю его. Но брать моего ребёнка без моего ведома ты больше не будешь никогда. Видеться будете по графику, который утвердит суд, и это не обсуждается.

– Суд… График… – Марк морщится, прикрывает глаза, и я вижу, как на его скулах ходят желваки. – Опомнись, Дарина. Мы взрослые люди, у нас семья, положение, общая фамилия в конце концов. Хочешь, я больше не увижу Логинову? Переведу её в другую больницу одним звонком. Всё забудем, начнём сначала… – его голос снова становится бархатным, обволакивающим. – Мы ведь хотели второго ребёнка. Дочку. Помнишь, ты хотела назвать её в честь твоей мамы?

Пол качается у меня под ногами.

Дочку.

Перед глазами на секунду встаёт мой недавний сон – берег моря и маленькая фигурка в белом платье, уходящая по воде туда, где небо сливается с горизонтом. Ногти сами впиваются в ладонь, прямо в свежие полумесяцы, оставшиеся после разговора с Лерой.

Он не знает. Он лежит здесь, торгуется со мной нашей несбывшейся дочкой – и не знает, что торговаться уже нечем.

“Скажи ему” – стучит в висках.

“Скажи, и посмотри, как треснет его самоуверенность. Ударь его тем единственным, что пробьёт эту броню”

Нет.

Моё горе – не разменная монета и не оружие. Малыш не будет участвовать в этой войне, я не позволюэтому произойти.

– Поздно, Марк, – говорю я, и мой голос звучит на удивление спокойно. – Ты опоздал навсегда.

Я разворачиваюсь и иду к двери, но у самого порога меня догоняет его голос – уже без бархата, холодный и режущий.

– Никакого развода не будет, Дарина. В семье Царёвых не разводятся. Отец не дал развода матери, и я тебе его не дам. Побегаешь по судам, устанешь и вернёшься. Все возвращаются.

Я оборачиваюсь на пороге и в последний раз смотрю на своего мужа – на человека, которого любила восемь лет, которого позавчера потеряла и которого вчера собрала по кусочкам собственными руками.

– Поправляйся, Марк Игоревич, – говорю я почти ласково. – Ты нужен сыну живым и здоровым. А мне ты не нужен уже никаким.

И выхожу, тихо прикрыв за собой дверь.

В коридоре реанимации горит приглушённый ночной свет, а за большими окнами над крышами спального района уже занимается мутный серый рассвет.

Я иду по пустому коридору, придерживая на груди ворот халата, и с каждым шагом всё яснее понимаю простую и оглушительную вещь: прежней жизни больше нет.

Той жизни, где по утрам на кухне пахло его кофе, где на тумбочке лежали его часы, а в коридоре стояли его туфли сорок пятого размера, больше не существует – я сама вынесла её за дверь.

С завтрашнего дня… Нет, уже с сегодняшнего мне предстоит учиться жить по-другому. Страшно ли мне? Очень страшно, если честно.

Но я стою у окна, смотрю, как над городом медленно разгорается новый день, и вдруг ловлю себя на странной мысли – впервые за долгое время я никому ничего не должна.

Меня ждут сын, мама, работа и целая жизнь, которую предстоит собрать заново, стежок за стежком.

А собирать по кусочкам то, что казалось безнадёжным, я умею лучше всего на свете.

ГЛАВА 8

ГЛАВА 8

Заявление на развод я подаю через месяц после выписки.

Аркадий Петрович Сулимов – один из лучших семейных адвокатов города – сухой, седой и циничный, прямо как патологоанатом. Мужчина, не перебивая, внимательно слушает мою историю, а потом снимает очки-половинки и говорит то, от чего у меня холодеют руки.

– Дарина Ильинична, я буду с вами предельно честен. Развестись вам дадут, конечно, тут вопросов нет. Вопрос в порядке общения с ребёнком и в том, какой кровью нам это достанется. Ваш муж – известнейший врач с репутацией и огромными связями. Если он захочет войны, будет война. И воевать он, как и все подобные мужчины, будет грязно.

У меня словно выбивают почву из-под ног.

– Насколько грязно? – спрашиваю я не своим голосом.

– Обычно в таких случаях вытаскивают наружу всё грязное бельё. Ваши ночные дежурства: где ребёнок, когда мать сутки в операционной? Ваши две ставки: успевает ли мать заниматься сыном? Найдут соседку, которая слышала, как вы повысили на ребёнка голос. Найдут воспитательницу, которой вы однажды нагрубили, даже если вы никогда никому не грубили. Поднимут вашу госпитализацию, – он бросает на меня короткий взгляд поверх очков, и я понимаю, что он знает о выкидыше. – И спросят, стабильна ли психологически женщина, которая…

– Достаточно, – говорю я, нервно сглатывая. – Я поняла. Что нам делать?

– Готовиться, – пожимает плечами Аркадий Петрович. – Собирать своё досье, пока они собирают своё. И молиться, чтобы у вашего мужа хватило ума решить всё миром. Хотя, судя по тому, что вы рассказали про его характер… – он качает головой и не заканчивает фразу.