Незаконченная жизнь. Сокол (СИ) - Костадинова Весела

Где больше не было ни туалетного столика, ни фотографий на нем.

— Ты вчера была в ударе, любимая… надо было давно тебя напить.

Лия положила на лоб руку. Она помнила, как они ехали домой, как он растирал ей руки и ноги, как вливал в нее коньяк, как целовал всю дорогу, не обращая внимания на Артема, который тихо посмеивался, ведя машину. Помнила, но уже довольно смутно, как занес ее в дом и сразу понес в сауну. Уложив на теплую скамейку начал раздевать, не забывая при этом целовать. А когда она вытянулась в блаженном тепле — расслабленная, полузакрыв глаза от пара и алкоголя, — разделся сам: футболка полетела в угол, джинсы — следом, тело его — горячее, сильное — прижалось к ней, руки обняли, губы нашли её снова — жадно, но нежно.

— Боже… — простонала, — мы что…. прямо в сауне?

— Нет, — покачал головой Вадим, — ты была не в той кондиции. Потребовала еще коньяка.

— А ты?

— Желание дамы для меня — закон.

Лия застонала — громче, уткнувшись лицом в подушку, дальнейшие воспоминания были отрывочными, нечёткими, расплывались при попытке уловить их: как она плакала у него на плече — безудержно, годами накопленными слезами; как ругалась матом во всё горло — на него, на себя, на весь мир; как ей стало плохо — от коньяка, от эмоций, от всего; как он заставил её поесть — суп или что-то похожее, держа ложку сам, когда руки её дрожали; а после — поставил капельницу, перенеся в свою комнату — на руках, осторожно, как хрупкую.

— Громов… Я тебя ненавижу… — простонала она в подушку, но в голосе уже не злость — только усталость.

— Не ври, — засмеялся он тихо, ложась рядом, обнимая за талию — крепко, прижимая к себе. — Вчера ты мне другое говорила. Много раз. И очень убедительно.

— Я была в доску пьяная, — пробурчала она, но не отстранилась — прижалась ближе, уткнувшись носом в его плечо.

— Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, — продолжал язвить он.

Лия покраснела, стало невыносимо стыдно. Уши начали гореть, захотелось вскочить с кровати и уйти подальше от такого позора.

— Ээээ, нет, милая, — тут же слегка тряхнул ее Вадим, — даже не начинай.

— Что? — буркнула она.

— Свои фишечки. Закрыться в себе. Убежать. Ну напилась ты вчера и что? Ты что, одна такая, думаешь? Тебе напомнить, как я получил пьяный по мордам, а потом еще и задницей ступеньки на лестнице сосчитал? И, между прочим, никто меня по спинке в ту ночь не гладил и бульоном не отпаивал… а хотелось… — вздохнул он, поглаживая ее по спине, шее, голове. И от его движений боль отступала, в голове становилось теплее.

— Девочки видели? — из-под подушки спросила Лия.

— Ну что ты… разве мог я так подорвать твой авторитет? Нес тебя на себе короткими перебежками, а Галя их сказками отвлекала.

— Оооо….

— Лара уже пельмени варить поставила, Лийка. Сейчас принесу, тебе поесть надо. На самом деле, — он стал сильнее разминать шею, — не так много ты вчера и выпила. Тебя разнесло от стресса, голода и усталости. Ты сильно замерзла…. — он замолчал.

— Вадим…

— М?

— Ты бы правда меня…. Там оставил?

— Дура что ли? Нет, конечно. Порка тебе нужна была, и шоковая терапия. Причем давно. Но все ведь у нас такие правильные, Надя, Всеволод…. Деликатные такие. Вот и пришлось самому. И если придется, Лия, устрою снова.

— Я тебе уже не поверю!

— У меня богатая фантазия, — успокоил Вадим. — Лия, — он повернул ее к себе и поцеловал.

— Вадь, у меня… я даже зубы не чистила…

— Я с тобой всю ночь спал, любимая. И ты еще себя в зеркале не видела.

— Твою мать…

— У тебя сотрясение, шишка на затылке, синяк под глазом, вывих ноги — хорошо, что не перелом, снова поврежденное колено, и три засоса на шее от меня.

— Тааак, а фингал откуда?

— Ты не помнишь?

— Адам ударил?

— Нет, — Вадим едва сдерживал хохот, кусая губы. — Пока я за бульоном вчера ходил, ты с криком «хочу плавать!» в бассейн сиганула — голая, между прочим — и о бортик приложилась. Красиво так, ласточкой.

— Да, бля…… — она закрыла лицо ладонями. — Все, больше ничего не говори…. Не хочу знать о своих подвигах.

— А мне понравилось! Надо будет повторить.

— Громов!

— Что, Громова? Разучилась радоваться жизни? Так научу заново. Долго, Лия, — он положил свою голову рядом с ней на подушку, — учиться придется. Но я тебя не брошу, даже не надейся. Можешь побегать, можешь на меня орать, можешь меня отталкивать — я никуда не уйду из твоей жизни, счастье мое.

Она смотрела на него, а горло перехватывало от чувств. К нему. К этому мужчине, с ожогом на шее, с синими глазами, которые она когда-то ненавидела, с его руками, которые умели лечить и умели калечить. Она думала, что больше не умеет любить, что больше не сможет поверить в счастье, но он лежал рядом, а она хотела только одного — обнять его и больше никуда от него не уходить. Жить рядом, воспитывать малышек, которых любила всем сердцем, ложиться к нему в кровать и чувствовать его тепло рядом, слышать его язвительные комментарии и отвечать тем же.

— Вадь… я…. я так боюсь…

— Знаю, — он снова коснулся ее губами, — поэтому каждый день буду тебе говорить: я тебя люблю, Лия. Пока у тебя больше не будет страхов. И тогда тоже буду говорить — не отвяжешься от меня быстро, не надейся. И, кстати, ближайшую неделю сбежать ты не сможешь — у тебя постельный режим. В моей кровати.

— Блин! Вадим, совещание в пятницу! Я должна быть! Мне нужно поговорить с Всеволодом до этого! Очень нужно!

Вадим молча кивнул.

— Он завтра утром девочек привезет….

— Что?!

— Что?

— То есть как привезет?

— Ну… он подумал, что сегодня мы с тобой не в той кондиции, чтобы изображать родителей, поэтому забрал мелких знакомиться с бабушкой. Надежда тоже давно этого ждет. Завтра привезут, а что такого?

— Вадим!!!!

— Пойду ка я принесу тебе пельменей, они, наверное, уже сварились… — он быстро перекатился со своей половины на пол и выбежал из комнаты. Вслед ему полетела подушка.

59. Эпилог

— Ты простила ее, да? — Зарема, стоявшая рядом с сестрой на искрящемся от снежинок, морозном воздухе смотрела с балкона шале на яркие огни праздничного Зальцбурга.

Позже к ним присоединились Надежда с Всеволодом — прилетели из Москвы, остановившись не в шале, а в старом Зальцбурге, похожем на сказку перед Рождеством и Новым годом: узкие улочки, вымощенные булыжником, украшенные гирляндами и ёлками, рынки с глинтвейном и имбирными пряниками, запах корицы и хвои в воздухе, колокольный звон с собора, эхом разносящийся по снежным крышам. Надежда сразу влюбилась в этот город Моцарта, в его тихую магию, где даже взрослые чувствовали себя детьми. Всеволод ворчал — мол, холодно, ноги болят, — но глаза его светились, когда он смотрел на внучек, бегающих по рождественскому рынку с горячими каштанами в руках. А вечером галантно приглашал Надежду на очередной спектакль. Та смеялась и соглашалась, помолодев лет на десять — сбросила с себя груз страхов за дочь. За обеих дочерей.

Посетили очередную выставку Зары, посвященную зимнему утру в горах. И снова Лия в очередной раз убедилась, насколько талантлива сестра: в каждой линии её украшений ощущалось дыхание зимы — лёгкое, морозное, но тёплое внутри, как воспоминание о чём-то родном. Колье в форме замерзших ветвей, серьги — как капли льда на рассвете, браслеты, где камни переливались, будто снег под солнцем. А после выставки обе женщины ушли гулять с матерью. И говорили, говорили, говорили — и не могли надышаться друг другом, оторванные друг от друга на столько лет. Делились обидой и болью, страхами и надеждой.

Лия жила, жила рядом со своей семьей, а Вадим всегда был рядом. Когда она просыпалась — обнимал ее, сонный и нежный, когда сердилась — смеялся, когда боялась — говорил «люблю», заставляя идти дальше. Делать новый крохотный шажок к семье, к их девочкам, которые уже не мыслили свою жизнь без Лии. Лии, которой пришлось научиться основам гончарного дела, умению стойко выдерживать детское упрямство, слушать и разнимать споры. Научиться быть матерью и не мыслить свою жизнь без них — двух дочек.