Мастер Соли и Костей (ЛП) - Лейк Кери

— Что с ней случилось? — я не могу оторвать глаз от грязи на её руках и лице, смешанной с тем, что я принимаю за кровь.

— Её отец попросил нас провести тесты, так как у нас было мало данных по его семейной истории.

Насколько я помню, он был миллионером, сделавшим себя сам, которого мой отец вечно подкалывал, называя «нуворишем».

— В процессе, — продолжает Фридрих, — Мы наткнулись на триггер, который заставил нас поверить, что в какой-то момент она подверглась нападению или насилию.

Мелоди прижимает ладони к ушам и кричит, раскачиваясь в углу. Вполне возможно, что отец её и обидел.

— Что вы с ней сделаете? — спрашиваю я.

Фридрих вздыхает и наклоняет голову, не отрываясь от окна.

— Ну, на данный момент она явно не готова к выписке. Будем продолжать тесты.

Мой собственный опыт подсказывает, что они и не собираются лечить её психику.

— Какого рода эти тесты?

Щека Фридриха дергается, будто он вот-вот улыбнется.

— Чтобы изучить склонность субъекта к насилию, его нужно немного... подтолкнуть. — он указывает в угол напротив Мелоди, и я перевожу взгляд туда — на кучу птичьих тушек, разбросанных по полу, с оторванными головами. Заметив белый помет на цементе, я поднимаю глаза к балкам на потолке. Там сидит около полудюжины ярких птиц, точь-в-точь как та, в клетке много лет назад.

— Она начала откусывать им головы, как дикая кошка. Удивительное зрелище.

— Что ты с ней сделал?

— Ничего такого, чего в ней не было бы изначально. Подумай о последствиях, если бы она сорвалась за пределами этих стен. Она могла бы кого-нибудь убить. Мы лишь дали её жестоким наклонностям выход. — он откашливается и поворачивается ко мне. — Пойдем. Мне нужно показать тебе еще кое-что.

Мы продолжаем путь по коридору и останавливаемся перед дверью, за которой открывается зал стеклянным куполом, вокруг которого расставлены кресла. В креслах сидят мужчины с проводами, присоединенными к шлемоподобным штуковинам на головах. Внизу, на нижнем уровне, на столе лежит человек, пристегнутый ремнями. Другой — в лабораторном халате и толстых перчатках — поднимает клеймо с раскаленным докрасна куском металла.

Человек на столе всхлипывает и дергается, крича сквозь зажатый в зубах кляп. При первом же треске горящей плоти я замечаю вспышку боковым зрением: на мониторах скачут волны. Мозговые волны, полагаю.

— Мы пытаемся измерить эмпатический нейронный отклик с помощью ЭЭГ.

— Эмпатический? То есть вы проверяете, не плевать ли этим людям на то, что вы только что прижгли человека раскаленным металлом?

— Именно так.

— Нельзя было просто показать им видео с клеймением? Зачем это?

— Разве ты сам сейчас практически не почувствовал вкус этой жженой плоти на языке? Готов поспорить, твои гамма-волны зашкаливали, пока ты на это смотрел.

Я засовываю руки в карманы брюк — это единственное, что удерживает меня от того, чтобы придушить этого ублюдка. Вот во что мой отец вливал деньги все эти годы? Вот на чем этот старый хрен настаивал, требуя, чтобы я продолжал финансирование после его смерти? Чтобы эти козлы продолжали штамповать свои дебильные исследования.

И это одна из главных причин, по которой я никогда не позволю себе ничего серьезного с Исой. Если они хоть на секунду заподозрят, что у меня к ней чувства, за ней установят слежку, её биографию разберут по косточкам. Моя мать ни черта не знала о «Шадэнфройде» (Радости от чужого горя), но они знали о ней всё, вплоть до её цикла.

— В данном случае субъект — известный педофил, — продолжает болтать Фридрих.

— Мы теперь платим педофилам?

— Нет. Мы предложили оплату тюрьме, в которой он сидел. — он отходит к мониторам, изучая кривые на экране. — Нет преступника более презираемого, чем растлитель детей. Интересно, что именно эта прослойка нашего вида вызывает оправдание жестокого возмездия. Даже самый эмпатичный человек может проявить полное равнодушие, наблюдая за их страданиями. — всё еще улыбаясь, он оглядывается на меня. — Мы используем их как контрольную группу. И, если это успокоит твою совесть, они никогда не покидают Институт. — пока он идет ко мне, я замечаю, как второй лаборант снова разогревает прут для второго раунда. — Вот что дает твое финансирование. Каждая комната фокусируется на определенном виде садизма. Соседняя — на сексуальном садизме. Хочешь взглянуть?

— Нет. Не хочу. Я вообще не понимаю, как это можно называть наукой.

— Эти индивиды являются гомозиготными по определенному генотипу...

Я поднимаю руку, приказывая ему замолчать.

— Мне не нужна диссертация. Буду честен с тобой, Фридрих. Мне плевать, чему ты надеешься научиться во всем этом дерьме. Я продолжу платить, потому что так завещал отец и, к твоему счастью, назначил исполнителем не меня. Но я больше не хочу иметь ничего общего с этим балаганом.

Рэнда бы сейчас вывернуло наизнанку на эти чистые белые полы, если бы я взял его с собой. Рад, что не взял.

— На... на кого ты повышаешь голос, Люциан? — удивительно, как у этого типа не гаснет улыбка, даже когда я отвешиваю ему пощечину своими оскорблениями. — Ты думаешь, ты говоришь с одним из сотрудников своего отца? Этот «балаган», как ты его назвал, может похоронить тебя так, что никто и не заметит твоего исчезновения.

— Так почему же вы этого еще не сделали? — усмехнувшись, я наклоняю голову. — Ах, точно. Потому что финансирование длится ровно до тех пор, пока жив наследник. То есть оно умрет вместе со мной. У тебя, несомненно, есть влиятельные связи, но смирись — никто не был так предан делу, как мой отец. — засунув руки в карманы, я делаю шаг к нему, вторгаясь в его личное пространство. — Больше никогда мне не угрожай.

Откашлявшись, он отступает.

— Что ж. Ежеквартальные встречи. Это всё, о чем я прошу. И периодические отчеты о здоровье. Тебе не обязательно участвовать в экспериментах.

— Я подумаю. — я хлопаю его по плечу, чувствуя, как он вздрагивает, и выхожу.

Было время, когда это место плело кошмары, как паутину, которая всегда была на задворках моего сознания, готовая опутать меня своими ледяными нитями. Теперь оно не может меня тронуть.

Когда я наконец добираюсь до машины, я нахожу в телефоне два сообщения от Рэнда. Сначала я думаю, что он собирается вежливо отчитать меня за встречу, которую он наверняка счел бы провальной, но второе сообщение гласит: проверь почту. Открыв письмо, я нахожу полный отчет, который заказывал на прошлой неделе. Глубокое расследование прошлого Исы.

Один из документов — полицейский отчет о нападении на вечеринке; в целом он совпадает с тем, что она рассказывала, но есть кое-что новое. То, о чем я и сам догадывался. То, что ей удавалось скрывать от всех.

Я не могу сдержать улыбку, просматривая другие вложения: записи терапевта с её еженедельных сеансов. Моя черноволосая красавица куда опаснее, чем я воображал.

***

Тьма окутывает поместье, пока я поднимаюсь по лестнице; предвкушение жжет меня изнутри, не утихнув даже после трехчасового полета. Коробка, зажатая у меня под мышкой, — это подарок, на выбор которого я потратил слишком много времени перед самым отъездом из Вермонта.

Дверь в комнату Исы закрыта, а когда я щелкаю замком, внутри оказывается темно. Приоткрыв её ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь, я нахожу её спящей на кровати. Вид её тела пробуждает во мне зловещую жажду: мне нужны её тихие стоны, ногти и зубы. Замерев у края постели, я откладываю коробку и наклоняюсь, чтобы коснуться губами гладкого изгиба её шеи.

Она вздрагивает и просыпается, перекатываясь на спину. Серебристые полосы лунного света мерцают на её лице, привлекая моё внимание к пухлым губам, которые мне хочется искусать. Я убежден, что она — моё наказание от Бога. Моё проклятие.

Запретное прикосновение.

Украденный поцелуй.

Моё искушение во плоти.

Когда я наклоняюсь, чтобы поцеловать её, мягкие, теплые губы отвечают мне, погружая в фантазии о том, как я оставлю её только себе. Моя собственная маленькая куколка, точь-в-точь как та чертова коллекция, которую держит моя мать. Всё внутри меня молит сопротивляться, знает слишком хорошо, что не стоит поддаваться этой иллюзии, но соблазн чересчур силен. Она быстро стала моей слабостью, навязчивой идеей, от которой я не могу избавиться, и опасной ставкой для человека, чьи враги годами копили ненависть к фамилии Блэкторн из-за моего отца.