Любовь ощущалась именно так (ЛП) - Оливия Джули

Глава 44

Сердце Гриффина Харви

Беверли

— VIP-сессия закончилась два часа назад.

— Вы шутите.

Мужчина, одетый во всё чёрное, с бейджем, означающим что-то вроде «официальное лицо, которому не всё равно», бросает взгляд на сцену, где помощники суетятся, устанавливая инструменты.

— Похоже, я шучу? — говорит он. — Приходите после.

— Мне нужно попасть туда, — настаиваю я. — Я с группой.

Его рот вытягивается в прямую линию.

— Уморительно. — Он отмахивается от меня ладонями в воздухе. — Проходите. Идите дальше.

Я сжимаю зубы и направляюсь к островной будке с навесом, где Роб стоит со скрещёнными руками.

— Мистер Серьёзность решил сегодня поработать, — говорю я.

Роб закатывает голову по шее.

— Ладно. Может, мы сможем подобраться поближе к сцене.

Я смеюсь.

— В этом месте? Сомневаюсь. — Но в тот момент, когда я говорю это, это чувствуется как провал. Я смотрю на сцену, мои руки дёргаются по бокам. Я зажимаю свободные рукава между большими и указательными пальцами. Гриффин появится там в любую секунду. Я так близко, но так далеко.

Не в этот раз.

— Неважно, — говорю я. — Пошли посмотрим, что можно сделать.

— Чёрт, да. Чувак, Финч и бабуля просто сойдут с ума.

— Мы, наверное, последние люди, о которых они думают, когда они одни в машине.

Срывающийся голос Роба спрашивает:

— Подожди, что? — но я продолжаю идти.

Мы пересекаем бетонную площадку, показываем билеты и выходим на ровный травяной газон. Толпа сбита в кучу. Большинство фанатов, наверное, уже заняли свои места с разогревающей группы. Руки сжимают стаканы с пивом, на спинах футболки с логотипом Гриффина Харви. Даты мирового тура перечислены внизу. У некоторых на футболках нашиты блёстками его фотографии в диско-позе в бледно-голубом костюме с «Грэмми». Один человек носит точную копию того бледно-голубого костюма.

Я делаю глубокий вдох и выдыхаю.

— Ладно. Держись рядом, Роб.

— Есть. Но ты правда думаешь, что Финч и бабуля…

— Держись рядом.

Он кладёт руку мне на плечо, когда мы приближаемся к толпе. У меня мурашки по коже, когда я бормочу:

— Простите, — первому человеку в толпе общего входа. Единственный ответ, который я получаю, — насмешливый взгляд краем глаза, прежде чем парень возвращается к разговору с другом. Но сейчас не время для вежливости.

Я выпрямляюсь, готовлю локти и толкаю.

— Позвольте! — кричу я громче.

Я обхожу тела и использую локти, чтобы отодвигать людей с пути. Я слышу бормотание «Какого чёрта?» и «Кто она такая?», но я продолжаю. Я грубо нарушаю концертный этикет, и я почти уверена, что меня будут преследовать призраки прошлых концертов. Я мысленно отмечаю, что всегда буду позволять кому-то протискиваться мимо на каждом будущем концерте. Я всегда буду платить за пиво человеку позади меня. Я всегда буду приносить обезболивающее и воду для людей в мошпите. Но сейчас я пробиваюсь через эту толпу любыми средствами.

— Сука, — говорит кто-то. Я слышала эти проклятия раньше, после моего вирусного видео из клуба с Бо. Вся та онлайн-злоба доносится до моих ушей в реальном времени. Повторяющиеся мантры, которые преследовали меня годами. Но я здесь только ради Гриффина. Мне всё равно, что произойдёт, пока это приближает меня к нему.

Свет на сцене гаснет. Толпа взрывается криками вокруг меня. Люди коллективно закрывают любые промежутки, сжимаясь, как сардины, чтобы лучше видеть сцену. Когда солнце опускается за горизонт, мы оказываемся в почти полной темноте, если не считать софитов, освещающих инструменты. Я останавливаюсь. Роб врезается мне в спину, сжимая руку на моём плече.

Группа выходит. По, Ройс и Дом машут толпе. Я чувствую, как моё сердце бьётся огнём в груди. Моя тяжёлая душа зовёт свою пару. Моё дыхание застревает в горле в предвкушении выхода Гриффина. И когда он выходит, у меня кружится голова.

Гриффин появляется из-за кулис, и все вокруг меня кричат. У меня звенит в ушах. Когда я видела выступление Гриффина на «Грэмми», всё было не так. Он выступал перед коллегами. Но здесь… здесь он бог. Он идёт целеустремлённо, привлекая внимание каждым шагом своих длинных ног и каждым ударом тяжёлых ботинок по сцене.

Я дрожу, глядя, как он садится на банкетку пианино. Появляются телефоны, отбрасывая маленькие прямоугольники света вокруг меня.

Гриффин сидит за пианино мгновение. Он колеблется. Он будто создаёт напряжение, но нет… я знаю Гриффина. Это не намеренно. Его поза сгорблена. Его грудь расширяется, когда он делает дрожащий вдох. Его руки тянутся над клавишами, и раздаётся одна нота. Тела толкаются вокруг меня. Экраны телефонов слепят глаза.

Он наклоняется ближе к микрофону. Я слышу, как его грубые выдохи царапают динамики и моё сердце. Ему плохо. Я просто знаю это. Я понимаю Гриффина, и он устал.

— Эта — для неё, — говорит он. Срываясь. Грубо.

Это для меня.

Моё сердце пробивается к горлу, и прежде чем я успеваю подумать, я кричу:

— Гриффин!

И затем я пробиваюсь вперёд, толкая руками.

— Гриффин!

Я толкаюсь, проскальзывая мимо людей намного выше меня и намного крупнее, проскальзывая мимо раздражённо обнимающихся пар и пригибаясь под руками, держащими телефоны. В какой-то момент ладонь Роба покидает моё плечо. Я оборачиваюсь, и когда наконец замечаю его макушку, он слишком далеко. Он показывает мне большой палец вверх. Я продолжаю идти.

Гриффин пишет песни для меня. Он посвящает их мне перед огромными площадками. Он всё ещё любит меня. Не может быть, чтобы не любил. И ничего больше не существует. Ни люди вокруг меня, ни бесчисленные кроссовки, цепляющиеся за подол моего винтажного платья. Ни то, как моё сердце пульсирует в груди, а дыхание вырывается неровными выдохами. Есть только Гриффин, сцена и способ добраться до него.

Мир — это размытое пятно белого шума и туннельного зрения, когда я бросаюсь вперёд. Чувствуется, будто вселенная подталкивает меня туда бьющимися ногами, пока мои руки немеют от нервов. Будто я лечу, парю на ветру, меня подхватывают и поднимают призрачные руки к нему, к нему, к нему.

Гриффин внезапно встаёт из-за пианино. Его рот открывается. И я знаю — я знаю, — что он видит меня. Он замечает меня среди тысяч, и я отчаянно кричу:

— Гриффин!

Вокруг меня начинает образовываться просвет, люди расступаются, а Гриффин отходит на несколько шагов от банкетки. Я не слышу его голоса, но вижу, как его губы произносят моё имя: «Беверли».

Я бегу и бегу, пока внезапно мой живот не врезается в металлическое ограждение, преграждающее путь к сцене. Ветер выбивает из меня дыхание. Охранник с другой стороны бросается вперёд.

— Мэм, вы не можете…

— Гриффин! — пытаюсь я крикнуть, но слова едва выходят.

Гриффин вынимает один наушник, позволяя ему упасть на плечо, где провод цепляется за рубашку.

Он идёт, бежит, затем мчится. Наушник бьётся о его грудь. Его волосы развеваются за плечами, пряди цепляются за рубашку и путаются в проводе наушника.

Охранник останавливает меня.

— Мне придётся вывести вас.

— Не трогайте её! — Голос Гриффина гремит. Даже без микрофона он вибрирует за сценой, как приказ самого Аида. — Пропустите её!

Я перелезаю через ограждение, едва перебираясь через верх, балансируя, как ящерица, карабкающаяся по ветке дерева. Я падаю на другую сторону, но не раньше, чем один из широких рукавов моего платья цепляется за трещину в сварке. Со вздохом охранник шагает вперёд и освобождает его.

Я выдыхаю: «Спасибо», — и к тому времени, как я добираюсь до края сцены, Гриффин уже в нескольких футах от края. Его челюсть напряжена, когда он смотрит вниз. Его руки сжимаются в кулаки. Медленно, шаг за шагом, он приближается, пододвигая один ботинок к крутому обрыву сцены. Он сглатывает, и я не могу сдержать улыбку. Забавно, как такой большой мужчина может бояться такой простой вещи, как высота.