Однажды 30 лет спустя - Султан Лия

Виктор убирает руку и провожает меня до подъездной двери. Мы прощаемся, я прошу его написать, когда он доберется до дома (а живет он в том же микрорайоне, что и моя дочь). Витя обещает обязательно прислать весточку, и моя забота, похоже, ему нравится. А как иначе, если сейчас гололед и десять вечера?

Через пару минут я вхожу в квартиру и включаю свет в прихожей. Делаю на автомате обычные вещи: кладу букет на тумбу, разуваюсь, снимаю пальто и шарф, подхожу к зеркалу и смотрю на свое отражение. В глазах нет блеска, только усталость. Нормальное, я бы даже сказала хорошее свидание, но что-то внутри все равно не так.

Меня оглушает громкий сигнал домофона. Может, опять ошиблись квартирой. Но звонить в такое время – верх невоспитанности. Снимаю трубку и рявкаю недовольно:

– Да?

На другом конце провода слышится шорох, а потом знакомый голос из прошлого:

– Лиза, это я. Игорь.

Нервно сглотнув, прислоняюсь спиной к стене и сжимаю белую трубку. Ну зачем он приехал? Еще и номер моей квартиры узнал. Зачем? Зачем? Зачем?

– Зачем ты приехал?

– Поговорить, – шумно вздыхает, заставляя меня вздрогнуть. – Впусти, пожалуйста.

– Уходи, – поджала губу и зажмурилась, борясь с желанием еще раз увидеть его. Неправильно это всё.

– Впусти на минуту. Давай просто поговорим, – он медлит. – Пожалуйста.

– Давай не будем ворошить прошлое. Это бессмысленно.

Что мы скажем друг другу? Я знаю, что он хочет многое спросить, но я не хочу отвечать, нырять в темный омут болезненных воспоминаний. Я просто не могу.

– Лиза…

Сжимаю и разжимаю пальцы свободной руки. Молчу и думаю. Я не могу его не впустить, как бы сама с собой не боролась. Желание увидеть его сильнее меня.

Повернувшись к домофону, нажимаю на белую кнопку и слышу характерный щелчок. Игорь открывает дверь и входит в подъезд, а я обхватываю ладонью ручку и жду, затаив дыхание. Слышу тяжелые шаги на лестнице, стук в дверь. Медлю. Боюсь. Но все-таки открываю.

Он стоит на темной площадке – у нас сгорела лампочка, а в трех квартирах живут одинокие женщины и некому поставить новую. У меня все руки не доходят. На Игоря падает свет из квартиры, и я на мгновение замираю, потому что он невероятно красив в распахнутом пальто, серых брюках и черной водолазке. Я будто язык проглотила, и он начинает первым.

– Здравствуй, Лиза. Прости, что поздно, – шагает через порог.

– Поздно, действительно, – пожимаю плечами, отхожу на расстояние, упираясь бедрами в высокую тумбу с зеркалом.

– Я только с самолёта. Мне нужно было тебя увидеть, – мы смотрим друг другу в глаза. Оба напряжены до предела, натянуты, как струны, которые вот-вот лопнут.

– Это не могло подождать до утра?

В попытке закрыться от него, скрещиваю руки на груди, но не очень-то помогает, потому что мое сердце бешено колотится, когда я понимаю, что он рассматривает меня, мою прическу, платье. Щеки пылают огнем от стыда, хотя я ничего плохого не сделала. Не в этот раз.

– Не могло. Я должен был спросить.

– О чём?

Приближается ко мне, сверлит взглядом, но я не могу отвести свой. Меня к нему тянет невыносимо и преступно, потому что я не имею это право после того, что сделала с ним.

– Почему ты мне соврала? В том письме тридцать лет назад? Ты же никуда не уезжала, ты осталась в стране.

Первая реакция – шок – накрывает, как большая волна, но быстро сходит. Ну конечно при его возможностях он это выяснил. Пусть так. Но самого главного он ни от кого не узнает, потому что все фигуранты поклялись молчать.

– Господи, Игорь! Чего ты хочешь от меня? – горько вздыхаю. – Я понимаю твою боль и ненависть ко мне, – эти слова даются мне с трудом. – Я писала тогда и скажу сейчас, что мне очень жаль. Прости меня за всё. Прости! Я знаю, что сделала тебе больно, но так было нужно.

– Кому нужно? – повышает он голос, а по телу ползут мурашки от его напора. – Что ты скрываешь, Лиза Лапина? Ты писала, что выходишь замуж и уезжаешь. В селе шептались, что ты забеременела и мать тебя выгнала. А сейчас я узнаю, что ты никогда не была замужем. Ни дня! Ты действительно уезжала, но не в Россию, а в Уральск, родила там дочь и дала ей фамилию и отчество своего отца.

Он в ярости подходит вплотную, кладет ладони на мои предплечья и сдавливает их.

– Еще раз спрашиваю тебя, что ты скрываешь, Лиза? Почему ты соврала в том письме? Что на самом деле случилось в девяносто пятом?

– Случилось то, что случилось, – от его прикосновений, пусть и жестких, бегут мурашки по коже. Другому мужчине я бы никогда такого не позволила, но это Игорь….хотя я тоже не хочу, чтобы он трогал меня с такой злостью. – И убери от меня руки. Пожалуйста.

Делаю резкое движение плечами, и он отступает, шагает назад и склонив голову, сжимает пальцами переносицу.

– Тебя кто-то обидел тогда, да? У меня просто два плюс два не складывается в этой истории. Я никак не мог понять тогда, почему? – вскидывает усталый взгляд, он ведь с самолета и очень утомлен, но продолжает изводить и себя и меня. – Мы же любили. Ты приезжала ко мне в часть перед своей учебой, твое предпоследнее письмо было таким нежным, я перечитывал его сто раз. Потом писем не было…и вот это.

Мне нечего ему сказать, и слёз тоже нет. Он полностью прав в своих суждениях и предположениях, но я не могу ему рассказать. Мне слишком больно вспоминать, ему будет больно все услышать. Игорь ведь так меня любил, надышаться не мог, оберегал. Я жила с верой в доброту, в дружбу, честность. Но жестоко поплатилась за свою наивность. Именно поэтому у меня ни мужа, ни подруг. Я ни с кем не секретничаю, ни у кого не прошу советов. Единственным близким человеком для меня была тетя, а теперь дочь и внучка.

– Почему ты упрямишься? Почему не можешь сказать правду? – стоит на своем Игорь, которого выводит из себя мое молчание.

– Потому что мне нечего тебе сказать. Ты не допускал мысли, что я действительно встретила другого, тебе изменила, забеременела и верила, что он заберет меня в Россию, как обещал? Я, дура, губу раскатала, письмо тебе написала, а он меня бросил. Я поехала к матери, но она назвала меня шалавой, а отчим выгнал из дома. Тогда я нашла адрес папиной сестры в Уральске и поселилась у нее.

– Как складно звучит, – цедит сквозь зубы Игорь и вновь подходит слишком близко.

Вижу, как его глаза наполняются болью и негодованием. Если бы ты знал, как мне тоже больно, Игорь. Ты в этой грязи не должен мараться, хватит и того, что в нее залезла по макушку. Прости меня. Прости. – Почему не написала потом правду? Я бы приехал, нашел тебя.

– Зачем? Ты сумасшедший – брать женщину с ребенком от другого? Меня родная мать шлюхой назвала и сказала, что я ее опозорила и нет у нее больше дочери. А чтобы ты сделал? Да я в глаза боялась тебе смотреть. Я предала тебя! Смирись с этим, – чуть ли не кричу, – и уходи.

Взгляд Игоря скользит по моему лицу и спускается к губам. Мы замираем, тяжело дышим и молчим. Я боюсь, что он сейчас сорвется, потому что его лицо всего лишь в паре сантиметрах от моего и я могу посчитать все его морщины, как и он мои. С горечью осознаю, что он очень красив и меня к нему тянет, несмотря на тридцатилетнюю разлуку. Я никогда не забывала его лицо, потому что глубоко-глубоко в шкафу лежит коробка с его письмами и фотографиями. Она кочевали со мной, потому что я не смогла уничтожить ее содержимое.

– Игорь, – тихо зову его. – Не делай того, о чем пожалеешь. У тебя есть женщина. Иди к ней, она тебя ждет.

Но он и не думает отступать. Вместо этого, поднимает руку, касается пальцами моих волос, убирает в сторону вьющуюся прядь и проводит подушечками по лицу. Время замирает, а воздух густеет, и я словно слышу треск, похожий на электрическое замыкание. Нас сейчас замкнет безвозвратно и будет очень плохо, но сейчас, когда он не напирает, а нежно обхватывает пальцами мой подбородок и целует без спроса, я перестаю мыслить правильно.

Губы у него холодные, твердые. Такие, как в наш первый поцелуй первого января, когда я сказала матери, что иду гулять с одноклассницами, а на самом деле сбежала с ним в рощу. И там он сделал точно также, как сейчас, смотрел на меня влюбленными глазами, а я боялась дышать и казалось, счастливей меня нет человека.