— Я, конечно, не против, — прерывает Диля его тираду, уткнувшись с улыбкой в горемычные кипельно белые бутоны. — Но меня и сейчас все вполне устраивает.
И не врет же! Не набивает себе цену или не боится его чувства ранить, а на самом деле абсолютно спокойно довольствуется тем, что он пока ей может предложить. Господи, храни китайцев, шьющих ширпотреб в подвалах! Если бы не ее пуховик со сломанной молнией…
Ну, ничего! Годика три-четыре и в соболях у него ходить будет! У него и без нее было для кого задницу рвать, чтобы из нищеты вырваться, а теперь тем более, назад пути не было.
Дилечка ведь, судя по ее рассказам, в отличие от него из хорошей полной семьи с нормальным, средним достатком, которого хватает, чтобы комфортно жить и не перебиваться от зарплаты до зарплаты.
Как он может ее в свою бедность после такого затянуть? Нет, Гриша, конечно, с мамой и братьями последний хер без соли не доедают, крутятся как-то, выживают после неожиданной папкиной смерти, случившейся, когда сам Гриша был в армии, но вот и именно что выживают. А хотелось жить. Нормально жить, а, если честно, лучше всех. Чтобы мама на своем заводе не упахивалась, чуть ли не приползая домой после каждой смены, и не считала копейки в магазине, чтобы младшие выучились, людьми стали и зарабатывали на жизнь не черным трудом, как он, а сидя в каком-нибудь теплом офисе с кофемашиной и секретаршами в коротких юбках под боком. Да и самому хотелось, наконец, себя человеком почувствовать — машину заменить, море в первый раз в жизни увидеть и в общем позволить то, что позволить раньше не мог. Девочке своей, например, вдобавок к цветочкам с конфетами цацки какие-нибудь купить или тот же телефон с откушенным яблоком на корпусе, чтобы конспекты свои на нормальную камеру фоткала.
Ну, ничего-ничего, впереди все! И у него одного, и у них двоих, как целое. Идея и план у него имеется, со стартовым капиталом сложнее, но к счастью, есть у кого занять, да и кредиты не зря придумали. Кабала, безусловная, и риски, но тут уж выбирать не приходится.
— Завтра во столько же заканчиваешь? — лихо выруливает с университетской парковки в сторону центра и, не в силах держать руки при себе, сгребает Дилину ладошку своей и прижимает к груди.
Диля уже не дергается, пытаясь удержать дистанцию, лишь только привычно улыбается смущенно и вздыхает, похоже, уже смирившись с тем, что он у нее такой дикий.
Не, ну, а что поделаешь, когда стоит только ее увидеть и оказаться рядом, как голова отключается и первобытное что-то в груди поднимает голову? Когда хочется и за ручки подержаться, и не только за ручки, и в берлогу к себе утащить, спрятав ото всех.
Гриша и так, как может, сдерживается, помня про ее характер, воспитание, традиции, в которых выросла, и то, что он у нее во всех смыслах первый в принципе, а это, учитывая уже его буйный характер и крутой нрав, ого-го-го какой подвиг!
— Нет, позже.
— Позже? — удивляется. — Куда еще позже, Диль?
И так ее в восьмом часу вечера забирает, а тут еще позже?!
— Мы задерживаемся же не просто так, а чтобы автоматом зачеты и экзамены получить, понимаешь? Чем больше автоматов, тем проще будет потом, на сессии.
— Не, как скажешь, жизнь моя, я ничего против не имею, только скажи во сколько тебя завтра ждать и все.
— Но я не знаю точно.
— А примерно?
Хмурится, прикидывая в уме, и послушно переплетает свои пальцы с его. Хорошооооо… Там, за окном, зима во всем своем великолепии, мороз трещит, Новый год на носу, а у него внутри горячо-горячо и ее рука в ладони.
— Эм.… В часов девять, наверное?
— Приеду в восемь.
По итогу, чувствуя какой-то непонятный напряг весь день, приезжает еще раньше.
В тачке, несмотря на очередной впечатляющий погодный минус, не сидится, хотя устал, честно говоря, как собака. На стройке сегодня выходной, а следовательно свободный день для колыма, после которого теперь ноют мышцы и то и дело хочется зевать. Вот только что-то все никак покоя не дает, зудит где-то на задворках, вынуждая нарезать круги по парковке и то и дело тянуться к своему старенькому самсунгу, чтобы набрать Дилин номер, но…
Нельзя. Учится же его красота. Помешает еще, а она у него на красный диплом метит да и вообще… Ничего же не произошло, разве нет? Или…
Замечает ее, вылетевшую из здания пулей в распахнутом пуховике, с открытым рюкзаком, из которого на ходу едва не вываливается все содержимое, и, мало того, что без шапки, так еще и с распущенными волосами, что развеваются на ветру черным плотным водопадом. В груди мигом все обмирает в нехорошем предчувствии…
— Диля! — зовет ее громко, когда она на полном ходу двигает в противоположную от него сторону. — Диль!
Но не слышит. Так и несется куда-то, не обращая ни на кого и ни на что внимание, и… Плачет? Да, точно. Хрупкие плечики то и дело вздрагивают.
Гришино сердце ухает в пятки, а с языка уже срывается недоуменно-шокированное:
— Какого хера?!
Бросается ей наперерез и, догнав в три прыжка, хватает за плечи и разворачивает к себе лицом, а оно…
Зареванное. Глаза красные, воспаленные, крупные слезы катятся по красным щекам и губы припухшие, искусанные.
Его красивая, родная, маленькая плачет… Горько плачет.
От этого зрелища нутро в морской узел само собой сворачивается, и ком в горле доступ к кислороду перекрывает так, что он едва из себя выдавливает глухое:
— Дилар… Что?
Она надрывно всхлипывает и принимается лихорадочно вытирать лицо, но только сильнее размазывает соленую влагу по коже.
— Диля… Что случилось? Тебе плохо? Больно?
В ответ лишь молчание и новый всхлип, а потом еще один, и еще… И, перестав бороться с собой, Диля разжимает ладони, из-за чего рюкзак со стуком валится на снег, делает шаг вперед и с рыданием утыкается ему в грудь, неожиданно крепко для ее комплекции обняв за пояс.
Гриша с готовностью стискивает ее в объятиях, вжимая в себя с такой силой, что, кажется, еще чуть-чуть и может ненароком что-то в этой тонкой фигурке сломать. Зарывается, наклонившись, в волосы на макушке, дышит тяжело и загнанно, слушая, как свет очей его плачет, и впервые в жизни чувствует себя слабым и беспомощным. Даже, когда об отцовском уходе узнал, по-другому отреагировал, а сейчас…
Эти ее слезы душу, сердце, волю на разрыв и в клочья. И хреново так, что в пальцах дрожь появляется. И мир, в котором что-то или кто-то стал поводом для ее расстройства, тянет в бараний рог свернуть.
Но это после, да. Сейчас вот красавицу свою успокоит, от холода спрячет и.…
— Гри-ишеньк-ка… — сквозь рыдание и в первый раз по своей воли. — Т-ты зд-десь…
— Ну, конечно, я здесь. Я теперь всегда здесь, жизнь моя. Не прогонишь.
Она вопреки ожиданиям начинает плакать с новой силой, жалобно вздрагивая в его руках.
Да что, черт возьми, стряслось-то?!
Глава 13. Флешбэк
С шумом втягивает морозный воздух носом, призывая себя к спокойствию. Ей и так сейчас несладко и надо бы эмоции свои пока у себя же и придержать. Вот пусть поплачет сначала ему в жилетку, выплеснет все, придет в себя и потом уже можно будет устраивать разбор полетов.
— Хорошо-хорошо, Дилечка. Поплачь… Только пойдем в машину, ладно? А то сляжешь завтра еще с пневмонией, не дай Бог, а у тебя же учеба, зачеты, автома…
— Не хочу! — вдруг резко вскидывает голову и смотрит на него еще более красными глазами. — Не хочу!
— В машину не хочешь? Но холодно же…. Замерзнешь.
— Сюда не хочу! Он… — судорожно вздыхает и бросает взгляд на здание универа, в котором сейчас горит лишь одно единственное окно на третьем этаже. — Нет! Не вернусь! К тому же зачет я теперь все равно не получу, а следовательно и до сессии не допустят, и не видать мне стипендию и… Отчислят. Точно отчислят!
— Подожди-подожди, почему не получишь? Почему отчислят-то? Ты же самая умная у меня!
Но Дилара его снова будто и не слышит, продолжая накидывать на свое будущее все более и более нерадостные перспективы.
