Всего одно лето - Ригби Элеанор

– Мне так нравится этот дом!

И пожалуй, впервые за всю поездку я рад, что она поехала с нами. Свежий взгляд помогает заново влюбиться в то, что уже воспринимаешь как должное. И я рад, что мне напомнили, насколько прекрасен этот дом. Классический балкончик в канарском стиле, темное деревянное крыльцо, ряды пальм и кактусов в переднем саду, а на крыше кактусы-вероде – напоминание об африканской флоре, что обильно разрастается на островах.

Поскольку дом расположен в Лос-Кристианосе, районе с бешеным туристическим потоком, он окружен такими же виллами, которые сдают в сезонную аренду. Раньше, до того как увидел этот дом, я смеялся над Айрамом, когда он рассказывал, как заводил романы со своими немецкими соседками. Теперь понимаю, почему он так уверенно говорил об этом.

Едва переступив порог, чувствую, как начинается головная боль, с которой придется ложиться спать. Один вечер с Орамасами куда более вероятно способен вызвать инсульт, нежели лопнувший кровеносный сосуд. Они постоянно перебивают друг друга. Обсуждают по три темы одновременно. И всегда кто-то кричит, пытаясь навести порядок.

Первой в гостиной я замечаю Канделарию. Лейри, похоже, пошла искать в ней союзницу, предполагая, что найдет мощную поддержку. Но Канделария не трясет своих внуков за плечи, чтобы узнать, когда они наконец найдут себе пару. Для нее чувства – это слабость. Она смотрит на Лейри так, словно размышляет, сколько бы она продержалась в дикой природе, если бы оказалась там одна. И когда Лейри пытается ее обнять, Канделария замирает, словно статуя.

– Мама, ну будь хоть толику ласковее с девушкой, – вмешивается Химена, размахивая сигаретой, которая, кажется, уже стала частью ее руки.

У нее длинные ногти, покрытые гель-лаком, особенно выделяется мизинец. Как всегда, она встречает нас в шелковом халате, плотно затянутом на талии, с длинными черными волосами, спадающими до самых бедер. Живое воплощение экзотической Венесуэлы, в которой она родилась. Мать – венесуэлка, отец – сахариец. И вот результат: ослепительная мулатка, от которой Дасиль и Айрам унаследовали много африканских черт. Особенно Дасиль. Что, конечно, бесит Айрама. «Я просто скучный белый», – жалуется он.

– Пока вы тут обнимаетесь, у нас эскальдон [7] стынет, – ворчит Канделария своим снисходительным тоном, а с эскальдоном шутки плохи. – Все за стол!

Не понимаю, как вообще удается разбирать их разговоры. Наверное, годы практики чтения по губам. Дасиль что-то громко обсуждает с дедом Мануэлем, причем бог его знает, о чем идет речь. Дядя Хайме тем временем занят заигрываниями с очередной пассией, которую привел в этом году. Интересно, откуда он ее вытащил? В прошлом году у него была колумбийская танцовщица. В позапрошлом – дерматолог, которая оперировала ему нарыв подмышкой. Сальма и тетя Хана, судя по выражениям их лиц, снова делают дыхательные упражнения, чтобы избавиться от негатива, вызванного Дасиль.

Но первой меня замечает Маргарита.

– Тиаго!

Она хлопает в ладоши и бросается ко мне, размахивая руками, чтобы, наконец, окутать меня в своем крепком детском захвате. Эти ее физиотерапевтические объятия заставляют позвонки хрустеть и возвращают тебя домой в полусогнутом состоянии. Но все-таки это лучшие объятия на свете.

– Ты привез мне подарок? – спрашивает она, глядя на меня своими самыми невинными голубыми глазами на планете.

– Я обещал, а я всегда держу слово. Дай-ка достану…

– Ты уже подкупаешь Маргариту? – бросает Дасиль, проходя мимо.

Я удивляюсь, что она не воспользовалась моментом, пока я наклонился, дабы зарядить мне локтем.

– А что, завидуешь? – Я поднимаю бровь, продолжая рыться в рюкзаке. – Тебе тоже что-то подарить?

– Даже если бы ты оплачивал мне квартиру, я бы не смогла тебя выносить.

– Вот поэтому я и не стал париться на этот счет. Вуаля! – Достаю сувенир из Мадрида – снежный шар – и протягиваю его Маргарите. Она вспыхивает от радости и улыбается до ушей. – В этом году у тебя осенняя версия. Если потрясешь, будет падать не снег, а сухие листья.

Маргарита сразу же начинает энергично трясти шар, как будто ее жизнь от этого зависит. У нее пылают щеки от восторга – они все усыпаны мелкими веснушками, как бывает у людей с розоватой кожей. Я слегка щипаю одну из них, требуя объятие в благодарность. Она моментально вешается мне на шею.

– Спасибо!

От резкого движения поднимается Тено – обожженный пес, которого Дасиль спасла в овраге. Он бодро выбегает из своего угла, высунув язык, и подходит ко мне, чтобы лизнуть руку, затем садится рядом, нетерпеливо виляя хвостом, пока я не обращу на него внимание.

Я вижу, как Дасиль смотрит на Тено, возмущенная его предательством. Слишком соблазнительно упустить момент, чтобы насладиться ее разочарованием. Ловлю ее взгляд и с широкой ухмылкой говорю:

– Кажется, какая-то часть тебя меня все-таки любит.

– Не слишком гордись этим. Он бывший бездомный пес, привык тянуться ко всякому дерьму, которое не идет ему на пользу.

– Это многое объясняет. Например, то, почему он выбрал тебя в хозяйки.

Она до сих пор злится из-за автомобильного инцидента, так что даже не утруждает себя ответом. Честно говоря, я тоже не в лучшей форме после ее выходки. Просто у меня лучше получается сохранять хладнокровие. Наверное, потому что я отчаянно в нем нуждаюсь.

И потому что есть определенные мысли, которые нельзя допускать по отношению к сестре своего лучшего друга. И если они все-таки возникают, их надо подавлять. Вырывать с корнем, словно их никогда не было.

– Парниша! – раздается голос дяди Хайме. – Мы уже думали, что ты не приедешь!

Он сильно обнимает меня, но не забывает о «мужском» жесте, заканчивая приветствие громким хлопком по спине. Это привлекает внимание всей семейки. Канделария, конечно, не видела меня полгода, и я знаю, что она меня по-своему любит. Но ее способ приветствия – это просто кивок подбородком и команда всем сесть за стол. Я и не ждал чего-то особенного. Прошлым Рождеством она встретила меня словами: «Опять ты тут?» На что я ответил, что в Мадриде так вкусно не кормят. Она проворчала, что оно и видно, ведь я выгляжу как бездомная собака на трассе. Каждый год она ставит перед собой цель откормить меня так, чтобы я обратно в столицу покатился, а не поехал. И каждый год с треском проваливается.

Дедушка Мануэль – классический старый канарец. Он любит раздавать тайные подарки и шептать: «Только матери не говори!» Из-за деменции он думает, что Химена – моя мама. Но вместо традиционного конверта с деньгами лепит глиняные монеты, которые, по его словам, привлекают богиню Чаксиракси. И потом раздает их всем подряд, убежденный, что спасает нас от бедности.

Химена до слез рада видеть меня, потому как тоже думала, что я не приеду. Но в этом нет ничего необычного – ее легко довести до слез, ведь в прошлом она актриса. Последний раз, когда я видел, как она рыдает, был из-за рекламы Coca-Cola.

Помню, как в первый раз увидел всю эту семейку. В тот же день я осознал, что единственное слово, которым можно честно описать Дасиль, – это ее имя. Никакое другое прилагательное не отражает ее полностью.

Айрам настаивал, чтобы я провел Рождество у него. Я согласился только потому, что хотел, чтобы он перестал обо мне волноваться. Когда мы пришли к нему домой, главный вход был завален строительными материалами, поскольку шли очередные ремонтные работы, и мы зашли через заднюю дверь, что вела прямо на кухню. Мы с Айрамом стояли там, курили, он рассказывал о родственниках, с которыми мне предстоит познакомиться.

И тогда я услышал ее голос.

– Так, а он точно приедет? Тот самый друг Айрама? У которого родители умерли?

Айрам обернулся ко мне в тот самый момент с широко раскрытыми глазами, но я его даже не заметил. Вместо этого напряг слух, осознавая, что мой интерес был вызван не только возмущением по поводу того, как обо мне только что отозвались, но и некоторым извращенным любопытством и даже симпатией.