А потом разозлился.
«Нет, так нельзя».
Когда отец с матерью – у него парадное осеннее пальто, у неё красивая синяя шляпка с вуалькой – спустились, чтобы совершить традиционный послеполуденный променад, Март решительно махнул им и, сжав визитку в кулаке, выскочил на улицу.
– Никого нет, что ли? – спросил отец с улыбкой. Глаза у него были тёмные, выразительные, блестящие, как агат. Март даже завидовал немного: ему-то достались скучные, серые, рыбьи, в деда. – Или разогнал?
– Разогнал мокрыми тряпками, – со смертельной серьёзностью подтвердил Март. И решился: сейчас или никогда. Родители наверняка поддержат его решение; поддержали же его, когда он отправился штурмовать столицу в первый раз. – Слушай, у нас была одна посетительница, и она… – Он поднял взгляд и осёкся. – Мам, что-то случилось? Ты грустная или мне кажется?
Мама и впрямь выглядела как-то странно. Избегала на него смотреть, больше молчала… Между бровями залегла глубокая складка, а уголки губ были опущены.
– Ничего, милый, – ответила она и пожевала губу. – Вернее… Послушай. Только не расстраивайся сильно, хорошо? Жизнь – она такая… штука сложная, там убыло – тут прибыло. Я новости смотрела… Помнишь общежитие в том твоём институте?
Март нахмурился. Признаться в том, что он это самое общежитие вспоминал не далее чем полчаса назад, было как-то неловко.
– Э-э, да. Дом на ножках? Ну, девятиэтажка, которая на таких смешных столбах стоит, да? Помню, а что?
Отец закряхтел, точно проглотив ругательство, и отвернулся, подкручивая ус. В груди всё похолодело.
«Что-то случилось?»
– Этот дом, ну, сгорел сегодня, – призналась мама тихо и так виновато, словно она лично его подожгла. – Десять пожарных расчётов тушили-тушили и не потушили.
Март стиснул визитку, рефлекторно сминая. Накатило ощущение нереальности. Только что он мысленно отремонтировал и обустроил себе комнату в общежитии, развесил по стенам картины и заселился. Даже на воображаемого соседа – школьника-недоросля – успел наворчать.
И тут такое.
– Ужас, – откликнулся он, нервно улыбаясь. Улыбка была не к месту, но после работы в кофейне выскакивала сама собой в любой ситуации. – Там хоть никто не пострадал?
Мать качнула головой:
– Нет. Туда в этом году и не заселили-то почти никого, кроме первокурсников, которых некуда больше было приткнуть. Но они на втором этаже жили, их быстро вывели… Там шёл ремонт, строители что-то не выключили – и замкнуло. А стены там сам знаешь какие! Но вот в чём дело-то… Мы с отцом твоим сразу не поняли, тот ли это дом. Вроде похож, а вроде и нет. Стали в интернете смотреть…
Она снова осеклась. Отец сжал её ладонь и буркнул в сторону:
– Да скажи уж прямо, чего рассусоливать. Закрыли твой факультет, сынок, ещё два года назад. Слили сначала с декоративно-прикладными искусствами, а теперь и с дизайном объединили. Экзамены там теперь совсем другие, какая-то математика нужна… Ты сильно расстроился, сына? Чего нос повесил? Мужик ты или кто?
Март чувствовал себя так, словно в него молния ударила – и испепелила на месте. И словно бы стоял сейчас не он, а изваяние из пепла; подуй на него – и рассыплется, развеется по ветру.
«Бред какой-то… Этого не может быть».
Гортань свело; язык точно к нёбу присох.
– Я… – начал было он, но мысли спутались, и договорить не вышло. Пришлось сначала глубоко вздохнуть и мысленно досчитать до трёх. – Надо же, как в жизни бывает. Расскажешь кому – и не поверят. А вы гулять? Там шторм обещают, скоро, говорят, накроет. Не холодно оделись?
– В самый раз, – довольно усмехнулся отец. – Жара-то надоела. А ты что сказать хотел? Что там с посетительницей?
– Да уже забыл, – уклончиво откликнулся Март. – Ерунда. Ничего важного. Хорошей вам прогулки.
Визитку он выкинул в урну у дверей.
Его душила глупая, иррациональная обида. Не на судьбу даже – на себя.
«Не успел».
Мечта, и без того дурацкая, в один миг стала невыполнимой.
Рутина была как прогулка по волнам в непогоду – то навевала сонливость, то укачивала до тошноты.
Солнце показывалось на считаные минуты и снова пряталось за тучами – зыбкий свет и вязкий сумрак, полоса за полосой. Сильно похолодало. Ветер стал крепчать. Кофейня почти опустела: ушла репетиторша, напоследок ещё раз многословно извинившись за разбитый френч-пресс; разбежались её ученицы, так ничего и не заказав… Март выполнял работу механически, словно заводная кукла.
Радио бубнило, что следует опасаться резких порывов и избегать ненадёжных конструкций.
«Моя жизнь – сплошная ненадёжная конструкция, – думал он. – Один внезапный порыв – и всё рушится».
После очередного заказа – чёрный кофе с кардамоном и ломтиком лимона, сделать погорячее, сахар отдельно – накатила такая оглушительная, опустошающая тоска, что дышать в зале стало нечем. Март сделал себе эспрессо в крошечной чашке, поставил на кассу табличку «технический перерыв» и выскользнул из «Маяка» через заднюю дверь, которая выходила на запущенный дворик под сенью разлапистого каштана.
Тут было совсем тихо. У калитки стояли мусорные баки; вдоль забора беспорядочно разрослись печальные осенние астры – мелкие лиловые соцветия с жёлтой сердцевиной, резные листья, резкий лекарственный запах. В щель между домами виднелось далёкое море, выстывшее, скорее серое, чем синее.
Низко висели свинцовые тучи, и лишь у горизонта сияла лазоревая полоса.
Ветер дул настырный, ледяной, пробирая до самого нутра.
«Вот бы меня унесло», – подумалось вдруг.
– А хорошая погодка. Бодрит.
Услышав низкий мужской голос прямо над ухом, Март вздрогнул.
У дверей, подперев могучими плечами косяк, стоял человек, которому никак не полагалось здесь находиться, с какой стороны ни посмотри, – старик, совершенно седой, горбоносый, ростом под два метра. Брови у него были кустистые, точь-в-точь как в фильмах, где мудрый отшельник наставляет бойца перед сражением, а взгляд – суровый, орлиный. В первую секунду Март даже стушевался, но потом вспомнил, где видел этого мужчину.
«Кофе с кардамоном, сахар отдельно».
– Тут служебная зона, – вслух произнёс он, стараясь, чтобы это прозвучало вежливо, а не раздражённо. – Вернитесь, пожалуйста, в зал. Я, э-эм, здесь закончу и тоже приду.
– Чего ты здесь закончишь? Страдать по-бабьи? – мрачно спросил старик. – Надо жить эту жизнь, а не рассусоливать.
– А что, женщины как-то иначе страдают, по-особенному? – не удержался Март. И тут же пожалел об этом, напомнив самому себе, что репутация для кофейни – это всё. – Простите, я…
– Да прав ты, прав, – отмахнулся от него мужчина и шумно отхлебнул из своей кружки. – К бабам я несправедлив, что уж… А у мамки твоей светлая голова, может, светлей, чем у Тишки… у отца, – добавил он, отворачиваясь.
И Март наконец вспомнил его по-настоящему.
«Это же дедов приятель».
Давным-давно, когда «Маяк» только открылся, он частенько заглядывал днём. Брал кофе с ломтиком лимона и подолгу торчал у стойки этакой каланчой. И был тогда ещё не седым как лунь, а жгучим брюнетом, мрачным и загорелым, как пират. Март, собственно, и считал его пиратом – и косился украдкой, пока возился с игрушками, сидя за столиком в дальнем углу.
Зал тогда был маленький. А кофе готовил сам дед – в турке на песке, а бублики с корицей пекла его вдовая сестра, старушка-хохотушка с волосами как одуванчиковый пух.
Название – «Маяк» – придумала она.
И она раскрасила стены в полосатый цвет.
А звали её Мартой.
…Баб Марта умерла тоскливой, долгой зимой пятнадцать лет тому назад. Простыла, заболела пневмонией; а люди пожилые тяжелее переносят инфекции – так сказал врач. Спустя два года и дед скончался. Из памяти стёрлось как и почему… а может, Марту не рассказывали просто – кто станет на ребёнка вешать больничные горести?
«Отец тогда хотел продать дом и закрыть „Маяк“, – вспомнил вдруг он. – А на вырученные деньги купить квартиру и переехать в новый панельный дом поближе к центру, где школа хорошая… А я упросил его этого не делать, потому что переводиться не хотел. Здесь ведь были друзья».
