Мастер Соли и Костей (ЛП) - Лейк Кери

— Я проснулась посреди ночи. Кто-то шептал мне на ухо. Я видела на стене картину: ребенок... со светящимся сердцем. — воспоминания налетают быстрее, ярче, я качаю головой. — Нет, не ребенок. Мужчина. Иисус, наверное?

— Да, Святое Сердце Иисуса. Твоя мать говорила, что та женщина была очень набожной. Продолжай.

— Он сказал мне... расслабиться. Что мама за мной не придет. Что мы просто посидим вдвоем с дядей Джорджем. — холод заполняет грудь, ледяные ветви страха прорастают откуда-то из глубины живота. — Он положил руку... мне на живот. А потом в штаны. — я зажмуриваюсь, будто это поможет стереть картинку, которая продолжает крутиться перед глазами. — Я закричала, и он сказал, что если кто-то услышит, ему придется сделать им больно. Я помню боль. Такую сильную, что я потеряла сознание. — я судорожно выдыхаю и открываю глаза. Тетя Мидж смотрит на меня, её глаза полны слез. — Когда я очнулась, везде была кровь. Море крови. И пришла мама, она подхватила меня на руки. — голос срывается, я начинаю рыдать. — Она говорила: «Всё будет хорошо, малышка», а я посмотрела в сторону — у него кровь была на горле и на всех руках.

— Она прыгнула в машину и гнала много миль, пока не добралась до этого острова. Когда она привезла тебя ко мне, ты вся была в его крови. Мы с дядей Хэлом забрали тебя, я отмыла тебя и завернула в одеяло, просто качала на руках, пока твоя мать билась в истерике. — она шмыгает носом и вытирает свежие слезы. Мои слезы застыли пеленой перед глазами. — Она сказала, что должна оставить тебя со мной. И заставила меня пообещать, что я защищу тебя. Что никогда не скажу тебе, кто твой отец на самом деле.

Она кладет руку мне на плечо, достает что-то из сумки, висящей на стуле, и пододвигает ко мне. Тут я окончательно срываюсь. Все мои школьные фотографии лежат стопкой, а сверху — большой снимок, где мы с мамой, когда я была совсем маленькой, лет пяти. Она улыбается и указывает в камеру, её лицо здоровое и сияющее, обрамленное теми самыми огненно-рыжими локонами.

— Я забрала это сегодня утром. Там, где она жила, под путепроводом. Я не мать, так что не мне судить, кто хорошая мама, а кто плохая. Но одно я знаю точно: она любила тебя. Настолько, насколько может любить наркоманка, она тебя любила.

Я окончательно ломаюсь, и тетя Мидж обнимает меня, притягивая к себе.

— Я наговорила ей столько ужасных вещей. И теперь она никогда не узнает, как мне жаль.

— Она знает, маленькая. Она знает.

ГЛАВА 56

Люциан

Я взбалтываю напиток в стакане, не отрывая взгляда от пустой постели на экране монитора. Скрежеща зубами, я прокручиваю в голове её последние слова перед уходом. «Отпусти меня». Они звучат в унисон с тем вечером, когда Амелия висла на моей руке, пытаясь разжать мои пальцы.

Я швыряю стакан через всю комнату, и он разлетается вдребезги об стену.

— Твою мать!

О чем, черт возьми, я думал, связываясь с этой девчонкой? Я знал, какими будут последствия, если я влюблюсь в нечто столь необузданное, как Иса. Молодая, дерзкая девица из тех, что выкалывают тебе глаза палочкой для еды. Пытаться удержать её — всё равно что пытаться засунуть ураган в пробирку. Она — это шквалистый ветер и сорванные крыши, коварные волны и опасные течения, и я, блять, никак не могу ею насытиться, по какой-то неведомой причине. Уж не знаю, метеоролог я в душе или чистокровный мазохист, обожающий пытки.

Звенит лифт, и выходит Рэнд. Он косится на осколки стекла, обходя их стороной по пути к моему столу. Он кладет браслет, который я подарил Исе, на столешницу, и при виде него мой кулак невольно сжимается.

— Мне сообщили, что сегодня утром был найден еще один труп, — говорит он, отступая на шаг и складывая руки перед собой. — Похоже, очередной передоз.

— И с чего бы мне это должно быть интересно?

— Это тело Дженни Куинн. Мать Исы.

Откинувшись в кресле, я задумчиво потираю челюсть.

— Она ничего не сказала, когда уходила.

— Нет, полагаю, она и не стала бы.

— Есть связь с Нелл? Какое-то сходство?

— Только то, что в руке обнаружили иглу. С ней тоже подозревают героин. Хотя, насколько я понимаю, мать Исы была наркоманкой со стажем. Полагаю, в этом нет ничего необычного.

— Есть новости об Исе? Как она?

— Боюсь, ничего.

Я поднимаюсь на ноги и убираю телефон в карман.

— Мастер... возможно, стоит дать ей пару дней. Чтобы она могла оплакать потерю и всё такое.

Последние пару лет после смерти отца я взял за правило игнорировать советы Рэнда, считая его рекомендации по большей части бесполезными, но, возможно, здесь он прав. Может, ей нужно время.

— Я хочу присутствовать на похоронах. Как только станет известно, сообщи мне дату и время.

— Обязательно.

— И, Рэнд, что ты об этом думаешь? Совпадение?

— Трудно сказать. Я не вижу причин, по которым кто-то стал бы охотиться за Исой.

— Если только этот «кто-то» не знает, что она для меня значит.

— Верно, но единственный, у кого мог быть мотив — это Стефано Скарпинато, а он, казалось, был относительно удовлетворен вашим предложением при встрече.

Так уж вышло, что Рэнд не в курсе о моей встречи с Фридрихом. Я не исключаю возможности, что этот ублюдок меня проверяет, и если это так, то у него будет повод сжаться от страха не только из-за прекращения финансирования.

— Макаио говорит, что те подонки, напавшие на неё в парке — это те двое, что донимали её несколько месяцев назад на той вечеринке. Я хочу, чтобы за ней приглядывали.

— Я немедленно отправлю Макаио.

— Нет. В ту ночь она улизнула только для того, чтобы избежать его компании. Мне не нужно, чтобы она пустилась в бега, как только увидит его. И давайте признаем — Макаио вписывается в обстановку так же «незаметно», как клоун на похоронах.

— Мне стоит заняться поиском наемного человека?

Потирая пальцы, я задумчиво прикусываю губу.

— Да. Думаю, пришло время поболтать с нашим другом — частным детективом.

— С мистером Гудманом? Не уверен, что это хорошая идея, мастер.

— Убийство Франко тоже не было хорошей идеей, но я всё равно это сделал.

ГЛАВА 57

Исадора

Я ненавижу похороны. Будь я пожирательницей скорби, я могла бы весь день пировать на печали и нищете духа, которые приходят, когда тебя заставляют пялиться на гроб. Зачем мы это с собой делаем? Зачем продлеваем мучения, сувая в них свои лица на целый день?

Это что, должно облегчить боль? Неужели наступает момент, когда тебе так надоедает смотреть на безжизненное тело, что ты принимаешь смерть?

Моя мать лежит в гробу, окруженная белым шелком и цветами. Четыре дюжины роз в вазонах расставлены по полу вокруг нее; полагаю, они от Люциана, хотя на карточке написано просто «От друга». Её длинные рыжие волосы уложены локонами, дорожки от уколов на руках скрыты под слоем густого грима. В этом еще одна ложь похорон: они всё приукрашивают. Если бы они были про правду, моя мать лежала бы в картонной коробке с грязными волосами, собранными в небрежный хвост, а вокруг валялись бы использованные шприцы.

Тетя Мидж выбрала для неё изумрудное платье, в котором мать стала похожа на куклу из коллекции Лауры.

На что-то ненастоящее.

Цвет лица сияющий, идеальный — как будто наркотики никогда не касались её крови. Снимки, которые собрала тетя Мидж, расставлены вокруг тела, и я заставляю себя смотреть на наше общее фото, пока пастор тараторит какие-то писания, которые я не в силах понять.

Я отказалась произносить прощальную речь. Вместо этого я написала матери письмо, которое сожгут вместе с прахом. Выступления перед толпой никогда не были моим коньком, но когда тебя просят поделиться мыслями о матери, которую ты большую часть жизни презирала... нет, я не хочу это воспевать.

Пришло всего несколько человек, в основном мужики из бара, где работает тетя, — они пришли её поддержать. Сжав мою руку в своей, тетя Мидж рыдает в платок, пока остальные отдают последние почести. Эта женщина — просто неиссякаемый резервуар слез. В какой-то момент он же должен пересохнуть? Наверное, я уже на этой стадии. Должно быть, со стороны я выгляжу странно: единственная на похоронах, чьи глаза сухи как пустыня.