То есть я считаю, что действительная интериоризация индивидом необходимости другого имеет место только тогда, когда два индивида сопринадлежат одному и тому же субъекту, одному и тому же субъекту истины. Любовь – это первый опыт такого типа. Индивиды, включенные в процедуру любви, реально разделяют нечто общее, подлинное общение, и они готовы отметить, что общение в этом случае не должно пониматься в качестве чего-то рационального или простого. Оно само представляет собой тяжелый труд любви.
Говоря вообще, действительное наличие разделения чего-то общего, общения между человеческими индивидами, охваченными, облаченными процедурой истиной, – это единичный опыт. В этом смысле нет общей теории инаковости; есть всегда лишь единичная теория, зависящая от того или иного случая, теория фигур, в которых мы общаемся под знаком Идеи, поскольку только под ее знаком бывает общение. Например, «коммунизм» – это слово, высказывающее общее, со-общее. Но он не отсылает к онтологии со-общего, а лишь к необходимости работать над расширением исключительного характера процедур истины, внутри которых и правда происходит общение.
Если принять эти условия, можно привести простые примеры общения: два человека, захваченные процедурой любви, но также люди, глубоко и по существу обсуждающие математическую задачу, публика в театре, участники политической манифестации, два человека, смотрящие на одну и ту же картину…
– Вот повод поговорить о «субъекте». Это понятие Вы понимаете в довольно специфичном смысле, во всяком случае, это не психологическая индивидуальность. Могли бы уточнить, что Вы понимаете под «субъектом»?
– Чтобы прояснить этот момент, начнем с любви, а потом сделаем обобщение. Предположим, что мы знали большую любовь. Спросим себя, каков субъект этой любви. Первый вариант – сказать, что было два субъекта – два влюбленных индивида. Второй вариант – сказать, что субъекта не было. Я же считаю, что на самом деле здесь идет конструирование одного субъекта, поскольку есть один опыт, опыт на двоих, разделяемый перед миром. Иными словами, есть субъект любви, который невозможно свести к простой сумме или агрегату двух индивидов. Теперь обобщим. В случайных условиях события – которым может быть, к примеру, восстание, – запускается процесс, процедура истины. Индивиды, которые включаются в эту процедуру, все вместе составят один субъект. У субъекта могут быть разные формы. В XX веке партия, класс, пролетариат мыслились в качестве субъектов. Во всех этих случаях ясно, что «субъект» обозначает нечто возникающее вместе с процедурой истины, нечто являющееся ориентацией этой процедуры. Речь не идет о собственно индивидах.
Я предложил определенную систематизацию, показав, что всякая процедура истины, поскольку она ориентирована и поскольку она решает определенные проблемы, может рассматриваться в качестве субъекта. То есть можно говорить о «субъекте истины». Если Вы пойдете на выставку живописи, и Вас ослепит какая-то картина, Вы будете включены в процедуру истины, в данном случае – художественной. Это нередкий опыт, даже если, в определенном смысле, произведения искусства сами редки. Сам же опыт такого включения встречается часто. Речь идет об опыте субъективации: индивидуальный человек в своей абсолютной единичности, как элемент мира, становится частью этого являющегося тела истины. Символ или манифестация этого явления тела истины – это созерцаемое произведение искусства.
– Вы считаете даже, что субъект получает тогда опыт бессмертия.
– Да, это так. Я считаю, что субъект ощущает некое бессмертие, когда он так или иначе участвует в том, что раскрывает истину. И это серьезное отличие от индивида, который, несомненно, не является бессмертным. Включение проявляет вид потенциального, но действительного бессмертия. Ведь процедура истины в своих производных и своем результате доступна вечно. Я говорю «доступна» – для процедуры субъективации.
Позиция «мужчина» I позиция «женщина»
Любовь и сексуальность
– Для Вас различие между мужским и женским имеет реальный смысл: есть мужская позиция и позиция женская. Вы говорите об императиве и не подвижности в случае позиции «мужчина», о блуждании и повествовании в случае позиции «женщина». В рамках конфликта Вы описываете мужчину как того, кто молчалив и склонен к насилию, тогда как женщину – как ту, что болтлива и требовательна. Так что же, мужское и женское на самом деле существуют?
– Я считаю, что можно дать определение мужскому и женскому изнутри самой процедуры любви. Именно любовь создает пол, она его выявляет. Конечно, я, как и все знаю, что есть биологическая половая дифференциация. Но если нас интересует вопрос истин, мы поймем, что изнутри самой любви выстраиваются позиция «мужчина» и позиция «женщина». Позиция «мужчина»/«женщина», если смотреть на нее изнутри любви, является, следовательно, родовой: она не имеет ничего общего с эмпирическим полом лиц, вовлеченных в процедуру любви. Я считаю, что игра этих позиций универсальна. В процедуре любви позиции могут при случае меняться, они не приписаны раз и навсегда тому или иному из участников. В зависимости от обстоятельств один может быть более женственным в ссорах, а другой – более мужественным в мирное время. Однако позиция каждого остается формально определимой.
Формально эта позиция определяется в соответствии с полярностью: разделением и борьбой с этим разделением. Если бы не было разделения, не было и бы и постоянной борьбы с ним. Но и обратное верно: если бы не было этой борьбы с разделением, его бы не было. Две этих позиции определяют эту полярность. В случае мужской позиции, если и есть борьба с разделением, необходимо, чтобы было разделение. Женская же позиция поляризуется, скорее, на борьбе с разделением: конечно, разделение есть, но сначала должна быть борьба с этим разделением. Вот почему мужчина всегда рассматривается женщиной в качестве того, кто уйдет, или как тот, кто уже уходит. В литературе полно примеров этой полярности. Это, конечно, не значит, что любви не бывает. Это лишь значит, что любовь постоянно напоминает о существовании этой полярности внутреннего разделения, что не мешает ей так или иначе бороться с ним. Любовь непрестанно напоминает о существовании того, с чем она борется. Замечательно написано об этом в «Достаточно» Беккета. Женщина в конце говорит, что она оставила мужчину, поскольку именно этого он, в конце концов, и желал. Этот великолепный парадокс принадлежит самой сути любви.
Таким образом, у нас получается некая диалектика разделения и не-разделенности. В мужественности есть нечто, что видит не-разделенность с точки зрения разделения. В женском есть то, что видит разделение с точки зрения не-разделенности. Можно показать, что эти взаимные позиции мужчины и женщины согласованы друг с другом. Они имманентны любви, хотя их отношение к эмпирическому телу и не поддается простой стабилизации, разве что в случайных, статистических модальностях. Все, что можно сказать, – так это то, что часто мужскую позицию занимает мужчина. Но на самом деле это не особенно интересует философа, скорее уж социолога.
– В связи с этим Вы говорите, что позиция «мужчина» определяется так: «Истинным будет то, что нас было двое, а вовсе не один». Тогда как «женская» позиция определяется как «Истинным будет то, что двое нас было, и иначе бы не было вовсе»[5].
– Это примерно то же, что я только что сказал, не так ли? Но так сказано намного лучше. Несколько компактнее!
– Получается, что именно из-за значения для Вас двух этих позиций Вы говорите, что любовь по своему принципу гетеросексуальна?
