И если философы-идеалисты поклонялись своим тотемам, философы-материалисты должны были разобраться с вопросом о том, ограничивается ли человек, в конечном счете, одной лишь своей животной природой. Трансцендентность или вертикаль идеалистов, которая идет до души и Бога, являются, несомненно, иллюзиями. Однако могут ли сами материалисты оставаться в рамках этой абсолютной горизонтальности? Достаточно ли сказать, что человек – это человек как животное? Можно ли нашу реальность – бытие «мной» или «тобой» – свести к инстинктам животного? Тогда нам не нужно было бы об этом ни писать, ни читать, но мы пронизаны тем, что Лакан называет символическим, и что меняет наше глубочайшее отношение к реальному, которое с этого момента уже не является непосредственным. Об этом может свидетельствовать сознание человека, бессмысленно бормочущего, что он умрет.
Вопрос в том, что делать материализму с этой неизбывной человеческой перспективой. По правде говоря, ни один материализм никогда не удерживался на уровне горизонтальной чистоты. Всегда было некое дополнение или надрыв. Была сила духа, путь даже атомическая, у Эпикура, которая позволяет понять реальность и выбрать благую жизнь; освободительные смех и ирония у Ламетри; отказ от непосредственной реальности и надежда – коммунизм – у Маркса. Можно долго размышлять над этой неспособностью материализма свести человека к одной лишь материи. По правде говоря, материализм сначала выступает в качестве ясного понимания природы реальности и несуществования Бога, а затем освобождает. Его урок лишен иллюзий. Плевать на иллюзии! Только прочная реальность. Но его обещание – не в подчинении или примирении. Случайно в человеке есть нечто, что ускользает от бесконечной плоскости бытия. В человеке есть нечто другое.
Бадью верен этому глубокому пониманию материализма, который всегда превосходит самого себя в своей человеческой составляющей. И он развивает это понимание, расширяет его, доводит до невероятного, по сути дела, уровня. И если его материализм структур является точным, математическим и логическим, столь же ошеломительным оказывается и осуществляемое им преодоление материализма его собственными силами. Его оригинальность – в том, что предельное развитие получают две стороны материализма – с одной стороны, никаких уступок в вопросе об одновременно рациональной и бессмысленной природе реального, а потому его необходимо понимать в качестве абсолютно математического; а с другой, обостренное сознание того, что вместе с человеком нечто происходит – для него и благодаря ему. То, что превосходит структуры, по крайней мере, в его собственной точке существования.
Вот что такое событие. Приходит нечто, что, на самом деле, нельзя даже считать чем-то: это не элемент или множество элементов наличной структуры, которую Бадью любит называть ситуацией. Нечто способно перевернуть в каком-то отношении ситуацию. В той мере, в какой последняя является данной, определенной и организованной структурой, событие – это внезапное вторжение в эту сцену множества вещей, элементов, которые не были ни данными, ни определенными. Можно сказать, если развить эту мысль до конца, что событие – это пришествие, просвет, вспышка, мгновение пустоты, скрытой в ситуации, погребенной в структурах.
Необходимо отметить, что структура, в целом, лишает события существования. Она вытесняет его. Когда же событие приходит, оно, следовательно, сравнимо с внезапным подъемом элементов ситуации, ранее остававшихся не представленными. Эта неожиданность, исходящая из пустоты, скрытой в ситуации, позволяет внезапно представить неизвестные элементы. Накануне революции может казаться, что все в порядке (это и есть структура); но на заре ее внезапно происходит что-то, что не предусматривалось структурой: появляются эти люди, готовые на все, с ружьями за плечом и идеями в голове. Но это событие приходит из ниоткуда. Источник дремал в глубинах. Эта сила обнаруживается внезапно, и хотя она дает структуре ощущение пустоты, которая выходит на поверхность, она, что главное, оказывается переворотом этой ситуации.
Об истине и невероятном охвате верности
Понятие верности чрезвычайно важно. Оно указывает на акт, благодаря которому мы ввязываемся в ошеломительные последствия события. Человек принимает событие и тем самым меняется. Он становится субъектом события. Быть верным событию – значит поймать этот шанс. То есть жить событием и для него. Это значит больше не быть исключительно животным, обреченным до самой смерти на бессмысленное существование; это значит быть творческим человеческим существом.
Для этого событие надо именовать, признать его след, «включиться» в него. Всегда возможно отвергнуть его, на манер того субъекта, которого Бадью называет реактивным. В таком случае событие топят в бытии вещей, что упрощается безупречной нейтральностью бытия. В газете «Ле Сьекль» в 1871 году выходили статьи с заголовком вроде такого: «Социальный кризис будет вот-вот решен», – и это как раз тогда, когда расстреливали последних коммунаров. То есть ничего не произошло. «Ничто не имело места… кроме места», как любит говорить Бадью, повторяя Малларме. Так, сегодня встречаются негационисты, отрицающие событие мая 68-го, которые представляют его как давно минувшее событие или же просто бессмысленное возбуждение; но есть и те, кто верны этому событию и кто поддерживают его смысл.
То есть событие можно отрицать; можно также совершенно ошибаться в его значении, не схватывая две его наиболее человеческие характеристики. Во-первых, событие всегда расположено, всегда относится к определенной ситуации; оно может не изменить все сразу, но лишь перевернуть локальные ситуации. Нельзя «сломать историю надвое», как хотелось Ницше; мы лишь преобразуем ситуации изнутри, что не так уж мало и что позволяет нам не погрязнуть в мелкотравчатом нигилизме или откровенном отчаянии бессилия. Во-вторых, человеческую сторону события теряют, воображая, что оно дает окончательную, определенную, сущностную Истину.
В действительности, нельзя приписать какую-то определенную цель тому пути, что событие открывает субъекту. Его смысл остается открытым и потому живым. Верить в то, что истина – единственно и исключительно в Этом или Том, значит делать из события симулякр. То есть терять из виду самое важное, а именно то, что истина события остается неразличимой или, как любит говорить Бадью, «родовой»: существование этой истины меняет наше знание, которое отныне начинает искать ее, но само по себе оно не является совершенно определенным знанием. Поиск сам по себе не предполагает цели, выражая лишь гипотезы об истине. Истина в этом подобна этим называемым родовыми множествам, чей состав неизвестен, но их существование доказал математик Пол Коэн.
Каждый хорошо понимает, что у любви есть определенный путь, определенная конструкция, общее движение одного и другого через жизненные ситуации и бессчетные структуры – семью, места проживания, друзей, работы. Но кто может точно сказать, в чем заключается истина той или иной любви? Путь не определен и открыт; он продолжается, сталкивается со случайностями и проходит через этапы, но ни один из двух любящих не обладает его полным смыслом. Более того, ни один не достигает конечного пункта истории. Можно сказать: «я тебя люблю» и быть верным этого признанию; но нельзя сказать, что такое эта любовь, которая заставляет нас вдвоем проживать вещи и ситуации и чье начало – в тайне сексуального различия. Любовь больше делается, чем мыслится. Даже рождение ребенка является для любви не конечной точкой пути, а новой ситуацией, которую надо вместе прожить. Истина здесь конструируется – непрерывно – в том, что можно называть «процедурой истины». Она не может быть выделена, ее невозможно схватить объективно, однако она есть, она действует и производится в качестве процедуры.
То есть истина конкретна; она – не просто ментальное представление; она есть то, что мы делаем из нашей любви. Но то, что истина является неразличимой, родовой, ни в коей мере не лишает ценности сходящуюся с ней траекторию, но, напротив, только и позволяет субъекту существовать. Когда же, наоборот, думают, будто можно удержать истину любви, считая, что она только Это или То, она уже потеряна.
