Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович

«Соединенные Штаты ясно показали Советскому Союзу свою приверженность делу соревнования — и победы — в гонке вооружений. Рейган обращался с Советским Союзом как с «империей зла», и его администрация была гораздо более убеждена в правильности своей антикоммунистической политики, чем администрации Никсона и Форда в 1970-х гг.» [234].

Рейган выдвинул такие дорогостоящие инициативы, как создание оборонных систем в космосе (1983) — СОИ (Стратегическая оборонная инициатива), стоимость которой была велика даже для экономики США. Часть советского руководства считала отставание в этой сфере чрезвычайно опасным. Возможно, СОИ стала той соломинкой, которая сокрушила спину верблюда (так считает, к примеру, Д. Эллман). Ирония истории заключается в том, что СССР имел в космосе более эффективные, чем американские, системы. В августе 1993 г. администрация У. Клинтона открыла, что первые результаты реализации стратегической оборонной инициативы были просто сфабрикованы американцами. Но машина военно-промышленного соревнования была запущена. Ее интенсификация наложилась на тот факт, что в целом в 80-е гг. западная экономика сделала большой шаг вперед после сложностей 70-х гг. Идеологам коммунизма стало многократно труднее говорить о превосходстве социализма. «Рональд Рейган выиграл холодную войну, показав свою твердость… Четыре года жесткой политики Рейгана произвели необходимое коренное изменение в сознании советского руководства» [245].

3. Бжезинский утверждает, что первые признаки поражения Советского Союза появились, когда США противопоставили программе размещения советских ракет среднего радиуса действия СС-20 свою программу размещения «першингов-2». В Кремле поняли, что в середине десятилетия СССР будет уже не способен выдержать гонку вооружений. «Массивное американское военное строительство в начале 1980-х плюс выдвижение Стратегической оборонной инициативы шокировали Советы и привели к напряжению на их ресурсы» [145]. Именно поэтому пришедший к власти в 1985 г. М.С. Горбачев «с величайшим желанием ухватился за оливковую ветвь, протянутую ему администрацией Рейгана, в надежде ослабить давление гонки вооружений» [145].

Этот «триумфалистский» подход и дал Ф. Фукуяме основания для преждевременного вывода о «конце истории». Но рейгановской политикой невозможно объяснить тот факт, что выбрали именно Горбачева Генеральным секретарем ЦК КПСС, который подорвал собственную политическую базу и привел к власти собственного противника.

У такого объяснения крушения СССР немедленно нашлись противники. Так, американцы отмечают, что советские войска были выведены из Афганистана и Восточной Европы значительно позже пика рейгановских усилий в области военного строительства (1981–1984 гг., т. е. значительно позже того, как стало ясно, что сверхвооружение не делает мягче советскую переговорную позицию [328]). Критики этой теории уверенно указывают на неубедительность тезиса о «переутомлении Советского Союза», напоминая, что в 80-е гг. СССР был гораздо сильнее, чем в 50-е или 60-е гг. За послевоенные десятилетия индустриальная база Советского Союза усилилась многократно, поэтому непонятно, как могла подорваться экономика СССР в конце 80-х гг., если она выстояла в 40-х [215]. Ведь никто не смог доказать, что «бремя оборонных расходов в Советском Союзе значительно возросло за 1980-е годы, более и важнее того, никто еще не смог доказать связь между рейгановским военным строительством и коллапсом советской внешней политики» [159].

По мнению американского исследователя Э. Картера, нельзя доказать, что именно действия американской администрации подтолкнули Советский Союз к радикальным переменам. М. Мандельбаум прямо говорит, что главная заслуга Рейгана и Буша в грандиозных переменах 1989 г. заключалась в том, что «они спокойно оставались в стороне» [288]. Р. Пайпс, один из главных идеологов рейгановской администрации, утверждал, что «ни один ответственный политик не может питать иллюзий относительно того, что Запад обладает возможностями изменить советскую систему или поставить советскую экономику на колени» [132].

О том, что коллапс коммунизма и распад Советского Союза имели очевидно меньшее отношение к американской политике сдерживания, чем внутренние процессы в СССР, говорит тот факт, что сторонники жесткой линии на Западе были просто ошеломлены окончанием холодной войны. Как писали политологи Д. Дедни и Дж. Икенбери, «направление, полагающее, что «победу одержал Рейган», представляет собой замечательный пример упрощенчества». Повышение советских расходов на оборону «никак не объясняет окончания холодной войны и изменения общего направления советской политики» [189].

В общем и целом, по мысли многих западных интерпретаторов, логика требует признать, что реакцией Москвы на ужесточение американского курса должно было быть не отступление, а определенное ответное ужесточение (что мы и видим, в частности, в 1984 г.). Даже на основе использования американской статистики невозможно доказать, что советский военный бюджет рос как ответ на увеличившиеся американские военные ассигнования. В этом смысле дипломатия Горбачева формировалась не под давлением американского наступления, а вопреки ему.

Улучшение двусторонних отношений началось тогда, когда рейгановское военное строительство достигло максимума, а к встрече на высшем уровне в Рейкьявике (1986), когда Вашингтон смягчил и риторику, и практику: «Чудесное окончание холодной войны, — пишет многолетний корреспондент «Вашингтон Пост» в Москве Д. Ремник, — было результатом скорее сумасшедшего везения, а не итогом осуществления некоего плана» [323]. Очевидно, что у Рейгана не было четко продуманной и последовательной стратегии — он несколько лет вообще саботировал встречи на высшем уровне. Под давлением самых различных групп республиканцы в 1981–1993 гг. сделали множество поворотов в политике — от определения России как «империи зла» до отрицания правильности этого определения во время визита в Москву и предложения поделиться с Россией военной технологией. Поэтому только очень убежденный рейга-нист мог оставаться сторонником рассматриваемой теории.

Пробел в доказательствах влияния американского военного строительства на Советский Союз, сугубая декларативность этого тезиса поставили его под сомнение. Другие факторы стали попадать в фокус внимания интерпретаторов краха сверхдержавы.

Изначальная порочность системы

Второй подход сводится к следующему: коммунизм погиб из-за внутренних, органически присущих ему противоречий.

Как утверждает американский политолог Ч. Фейрбенкс, «сама природа зверя» содержала в себе внутреннюю слабость, проявившуюся в момент напряжения [188]. Той же точки зрения придерживается 3. Бжезинский, немало писавший об искажающем действительность характере коммунистической идеологии, ее неспособности дать верное направление общественного и экономического развития в рамках современной технологии [147]. Выдающийся историк А. Шлесинджер стоит примерно на той же позиции: «Учитывая внутреннюю непрактичность… Советская империя была в конечном счете обречена при любом развитии событий» [334]. А известный социолог Э. Геллнер, рассуждая в таком же ключе, приходит к выводу, что СССР погиб потому, что коммунизм лишил экономику страны стимулов роста производительности, лишил ее побудительного мотива — «жалкое состояние окружающего, а не террор подорвали веру в коммунизм» [211]. Сторонники данной точки зрения исключают тезис о военно-экономическом «перегреве» СССР как наивный и не подкрепленный фактами и твердо убеждены, что «Советский Союз проиграл холодную войну в гораздо большей степени потому, что его политическая система оказалась порочной, чем вследствие американского сдерживания его мощи». Последователи указанного объяснения пытаются ответить на вопрос: кто же, кроме тех, кто составлял номенклатуру, был готов поддерживать коррумпированную систему, исчезнувшую вследствие того, что «как вид производства социализм не является чем-то, что может быть создано лишь на волевой основе, базируясь на низкой основе прежнего развития, перед тем как капитализм проделал грязную работу» [358].