Хранители чудес - Стайн Элиот

Маманди сжимал копье и смотрел на меня сквозь тусклый свет. «Ты готов увидеть Соссо-Бала?» — спросил он. Я кивнул. Затем они с Мамби осторожно сняли белую ткань, открыв связку темно-коричневых тыкв-резонаторов, прикрепленных полосками из кожи антилопы к старым, почти черным от времени, деревянным планкам. Клавиши и резонаторы держались на прочной прямоугольной раме, обтянутой шкурой антилопы так туго, что она напоминала мумию. Мне не разрешили прикасаться к инструменту, но когда я наклонился, чтобы рассмотреть его поближе, то заметил, что все деревянные клавиши имеют один и тот же оттенок, и спросил, не заменяли ли их когда-нибудь.

— Они все родные, — ответил Маманди глубоким голосом. — Заменялись только несколько тыкв и шкура антилопы.

Балла также объяснил еще одну аномалию Соссо-Бала:

— У этого инструмента 20 клавиш, но, поскольку все остальные балафоны происходят от этого, ни у одного другого балафона не может быть 20 клавиш. У некоторых — 19, у моих — как правило, 21 или 22, но 20 — никогда.

Я спросил, как именно настраивают инструмент, которому целых 800 лет.

— Никак, — рассмеялся Балла. — Он такой древний, что никто не осмелится его тревожить, поэтому для Табаски настраивают не Соссо-Бала, а все остальные балафоны подстраивают в тон с ним.

К этому моменту все уже обливались потом, и я спросил у семьи, делают ли они что-нибудь, чтобы защитить инструмент от удушающей жары и влажности в хижине. Несколько Койате пытались вежливо скрыть свой смех, и я воспринял это как исчерпывающий ответ, а когда Мамби и Маманди начали обмахиваться веерами, стало ясно, что пора уходить.

Я вышел из темной хижины и последовал за семьей обратно к дому Койате под слепящим светом солнца. Пока остальные Койате расходились, я устроился под жестяным навесом рядом с Баллой, Секу и Джоссирой и молча размышлял об увиденном, которое казалось мне совершенно невозможным. Я не задавался вопросами, действительно ли Соссо-Бала был создан джинном и подарен Королю-колдуну, как ему удалось пережить восемь веков или почему он попросту не раскис за 90 с лишним лет, проведенных взаперти в затхлой глинобитной хижине. Вместо этого я наконец осознал двойственность реальности, с которой Балле пришлось столкнуться после отъезда из Западной Африки, и понял, как много будет значить для него и его семьи, если он когда-нибудь вернется в качестве балатигуи.

Покинуть дом — значит закончить одну историю и начать другую, и, хотя мы можем вернуться туда, откуда пришли, это все больше никогда не станет прежним, потому что мы сами уже не те, кем были. Каждый, кто когда-либо добровольно или вынужденно эмигрировал, представляет собой единство двух несопоставимых частей: одна — то, кем он был раньше, вторая — то, кем он стал. Мы, как сторонние наблюдатели, не видим тех жизней, которые они оставили позади. Моя свекровь из Никарагуа была первой в своей семье женщиной с официальным трудоустройством; в Вашингтоне она научилась прятать глаза, чтобы другие женщины, чьи офисы она убирала каждый вечер, не видели ее слез. В Западной Африке Балла был потомком королевской семьи, факелоносцем коллективной памяти империи; на Манхэттене же он был анонимным мойщиком машин, чье имя босс даже не удосужился запомнить. Но, как и в случае с семьей моей свекрови, Койате решили полагаться на то, кем Балла становился в своем условном новом доме, чтобы обеспечить их жизнь в старом. Новый дом, который он построил в Бамако для своей матери и сестер, семейный жилой комплекс в Ньягасоле, который он оплатил, и финансовая поддержка, которую он регулярно посылает многочисленным родственникам в Гвинее и Мали, стали возможны только потому, что Балла решил разорвать связи с традицией. Если бы он однажды стал балатигуи и вернулся в Ньягассолу, то карьера, которую он построил для себя в новом доме, и помощь, которую он может оказывать близким в старом доме, прекратились бы — и он это прекрасно понимает.

Когда вся его родня разошлась и не могла нас услышать, я спросил Баллу, переживает ли он по этому поводу и чего он желает для двоих самых важных людей, оставшимся в его жизни.

— Здесь многие полагаются на меня, и когда я возвращаюсь, даже ненадолго, как в этот раз, мне приходится нелегко в финансовом плане. Но я продолжу делать так ради своих детей, чтобы они знали, откуда они родом, и понимали, насколько важна их семья для этого общества, — ответил Балла. — Правда в том, что наша традиция исчезает. Интернет, журналисты — вот кто заменил джели в наши дни. Поэтому, если мы не будем заботиться о наших традициях и не научим этому наших детей, чудо исчезнет. Если это случится, народ манде, моя семья, потеряет свою идентичность. Через сто лет меня здесь не будет — возможно, не будет и моих детей. Но что станет с моими внуками, если я не сохраню эту традицию? Я всегда говорил детям: вы не обязаны быть балафонистами, если не хотите. Вы можете быть кем угодно, хоть следующим Обамой, — лишь бы вы принесли балафон в Белый дом.

Солнце опускалось за горизонт, пока небо и песок не стали одинаково красными. Я спросил Баллу: если однажды его объявят новым балатигуи, бросит ли он свою жизнь в Медфорде и все, к чему стремился, чтобы вернуться в Ньягассолу?

— Только Бог знает, наступит ли этот прекрасный день, — сказал он. — А я знаю только, что в будущем может случиться что угодно, как хорошее, так и плохое.

Он прав. Невозможно быть готовым к тому, что твою жизнь перевернет трехмесячная виза, женщина, говорящая на знакомом языке в далеком баре, или обнаружение аномального образования во время обычной маммографии.

— Но, если такое когда-нибудь случится, я бы все отдал, чтобы вернуться сюда, да. Это даже не вопрос. Это нечто гораздо большее, чем я сам.

2

Последний ночной дозорный Скандинавии

Человек всегда оставляет следы. И без тени людей не бывает.

Хеннинг Манкелль, «Неугомонный^[6]»

Стояла сырая ноябрьская ночь, холодный ветер завывал над Балтийским морем и проносился по узким мощеным улочкам Истада, расположенного на южной оконечности Швеции. Укрывшись под зонтиком, я проследовал вдоль хаотичных рядов фахверковых коттеджей к церкви XIII века, чей темный шпиль возвышался над средневековым рыночным городом словно ведьминский колпак, и осторожно постучал в деревянную дверь внизу. Мне неспешно открыл мужчина в длинной синей тунике, тень широкополой фетровой шляпы скрывала его лицо.

— Я Роланд, — сказал он, выходя из дверного проема и глядя на стрелки часов на башне. — И нам уже пора.

В мгновение ока 74-летний крепыш захлопнул дверь и быстро зашагал по ступеням, ведущим от основания башни к его каморке на четырнадцатом этаже, над колокольней. Я последовал за ним по тускло освещенной и покрытой паутиной винтовой лестнице, ее сто десять изношенных деревянных ступеней стонали при каждом шаге. Отперев стальную огнеупорную дверь в верхней части лестницы, Роланд ненадолго остановился, чтобы дать мне перевести дух, затем быстро поднялся еще на два этажа и протиснулся мимо трех громадных колоколов к последней лестнице. Затем, пригнувшись под толстой деревянной балкой, он через небольшой люк пробрался в темную комнату смотрителя башни. Там он зажег два светильника, со скрежетом повернул металлический рычаг, чтобы закрыть люк, и улыбнулся.

— Вы же не хотите стоять прямо на колокольне, когда часы пробьют девять? — спросил он.

Мгновением позже деревянные половицы завибрировали: металлические шестеренки с диким скрежетом вывели колокол весом в три тонны и 300 кило на орбиту прямо под нашими ногами, создавая лязгающую какофонию, от которой содрогнулись недра святилища. Я схватился за балку, чтобы устоять на ногах, а Роланд, держа медный рог длиной четыре фута, спокойно смотрел из окна в северной стене колокольни на раскинувшийся внизу город, осматривая горизонт на предмет пожаров и любых других признаков опасности. Когда звон колоколов стихал до гула, он просовывал рог через открытое оконное стекло и истошно, жутко дудел в него, заверяя 29 тысяч жителей города, что все в порядке. Он повторял эти призывы каждые пятнадцать минут, поочередно высовываясь из четырех окон башни в направлении север — восток — юг — запад с девяти вечера до часу ночи, точно так же, как делал это на протяжении последних 57 лет.