Охота на Зло (ЛП) - Уолтерс Гай

Тем не менее, для некоторых мысль о том, что Менгеле избежал правосудия, была невыносима. К началу 1989 года Симон Визенталь снова стал скептиком и выразил "серьёзные сомнения" в том, что Менгеле действительно мёртв [1605]. Даже в апреле 1992 года, когда группа британских ученых во главе с доктором Алеком Джеффрисом успешно сопоставила ДНК, скелета с кладбища Эмбу, с ДНК Рольфа Менгеле, Визенталь продолжал питать сомнения [1606]. Но помимо воображения Визенталя, Менгеле существовал и в мире популярной культуры. Всего через месяц после того, как прокуратура Франкфурта объявила о результатах расследования доктора Джеффриса, Американский еврейский театр на Манхэттене поставил пьесу Чарли Шульмана Ангел смерти — чёрную комедию, в которой Йозеф Менгеле стал певцом в кабаре "Club Führer" в Парагвае. В исполнении Даниэля фон Баргена этот Менгеле исполнял на немецком версии песен Френка Синатры My Way и Элвиса Пресли In the Ghetto. Возможно, это была мрачно-комичная и абсурдная пьеса, но в некотором смысле она была не менее абсурдной, чем реальная история Менгеле.

Когда днём 11 мая 1987 года Клаус Барбье был доставлен в зал Лионского дворца правосудия, он, казалось, улыбался [1607]. Его почти элегантный вид, тёмно-синий костюм, светло-голубая рубашка и темно-синий галстук,  был несколько подпорчен наличием наручников, которые сняли только тогда, когда он сел на стул, специально проверенный на наличие взрывчатых веществ. Более тысячи человек набилось в специально подготовленный зал суда. Когда "Лионский мясник" занял своё место, сотни людей вытянули шеи, чтобы увидеть человека, терроризировавшего их город более четырёх десятилетий назад. После того как Барбье сел, к нему подошел его 62-летний адвокат Жак Вержес, и между ними произошел разговор, который вызвал улыбки у обоих. Из всех адвокатов Франции Вержес был пожалуй единственным, кто мог бы использовать этот процесс как средство продвижения своих политических убеждений. Маоист и анархист,

считавшийся

близким

другом лидера

"красных

кхмеров"

Пол

Пота, адвокат таких одиозных

фигур, как Карлос Шакал (

Ильич

Рамирес

Санчес

), Вержес заслужил свою печально известную репутацию,

когда

взялся

защищать

обвиняемых

в

терроризме

членов

алжирского Фронта

национального

освобождения, и использовал предоставленную судом трибуну для обличения того, что он считал лицемерием французского колониализма. В основе подхода Вержеса к организации защиты клиентов лежала его философская позиция, согласно которой преступность и насилие являются законными политическими инструментами. "Преступление способствует развитию общества, — говорил он. — Когда я защищал алжирцев, совершавших теракты на улицах Парижа, их считали убийцами и поджигателями. Но сегодня я не могу не заметить, что когда представители алжирского правительства приезжают во Францию, им оказывают самый радушный приём" [1608]. Для Вержеса зал суда в Лионе представлял собой самую публичную сцену в мире, и он был полон решимости максимально использовать возможность, которую предоставляла такая большая аудитория. Для Вержеса было маловажно, виновен Барбье или нет, поскольку тактика адвоката заключалась не в том, чтобы организовать защиту в традиционном смысле, а скорее в том, чтобы показать миру, что в каждой стране есть свои Клаусы Барбье, что делало лицемерием преследование только одного его. "Я сказал ему: Я не считаю, что вы невиновны, — вспоминал Вержес. — И дело не в том, что вы монстр, каким вас считают. Вы трагическая фигура нашего времени, ничем не лучше и не хуже американского офицеров сжигающего напалмом мирных жителей во Вьетнаме. Вы ничем не отличаетесь от русского офицера в Кабуле или некоторых французских офицеров в Алжире" [1609].

Вержесу противостояла команда из 39 адвокатов, представлявших жертв гестапо. Среди них был Серж Кларсфельд, во время суда предъявивший телеграмму Барбье от апреля 1944 года, свидетельствующую о его личном участии в депортации еврейских детей из Изьё. В какой-то момент, когда Вержес держал в руках хрупкий документ, Кларсфельд потерял самообладание и вскочил со своего места, чтобы сказать судьям, что адвокату Барбье не следует разрешать брать телеграмму в руки из-за опасения, что он может повредить или каким-либо образом её изменить [1610]. Но Вержес просто объявил документ подделкой, так же, как и весь судебный процесс. "Этот суд — огромная афера, — сказал он. — Это огромная ошибка" [1611]. Вержес также возмутил большую часть Франции, заявив, что депортация из Изьё не была результатом нацистской политики. "Как и любой другой француз, живущий во Франции, — заявил он, — мы знаем, что судьба еврейских детей на самом деле интересовала французские политические власти. Потому что, и вы, члены суда, это знаете, предложение о депортации еврейских детей было предложено тогдашним французским правительством". Несмотря на столь презрительное отношение к процессу, Вержес проявил достаточно такта, чтобы позволить свидетелям говорить без перерыва. Одно из самых трогательных показаний прозвучало от Симоны Лагранж, которая подверглась пыткам со стороны Барбье и вместе со своей семьей была отправлена в Освенцим, а позже вынуждена была наблюдать за расстрелом своего отца. С мокрым от слез лицом Лагранж сказала суду: "Барбье не стрелял ему в голову, но именно Барбье отправил нас туда". На предварительном слушании Лагранж фактически встретилась с Барбье лицом к лицу и спросила его, узнает ли он её. "Когда ты провёл в тюрьме семь месяцев, — ответил Барбье, — всегда приятно видеть привлекательную женщину". Лагранж сказала своему бывшему мучителю, что это замечание было оскорбительным, но бессердечность в Барбье глубоко укоренена. "Проблема в том, — ответил он, — что вы не умеете воспринимать шутки" [1613]. В своём заключительном слове Вержес отверг подобные свидетельства как "воскрешение фантомов", а также поставил под сомнение сам Холокост: "Идея о том, что антисемитизм, старый как мир, старый как Римская империя, мог привести к геноциду, смешна". Для Вержса суд был не чем иным, как попыткой "искупить" грехи Запада, и он умолял суд положить конец "этому лицемерному притязанию" [1614].

В последний день суда Барбье спросили, есть ли ему что сказать в свою защиту. Все ещё в том же костюме и галстуке, Барбье встал и объявил, что есть. И снова с почти незаметной улыбкой, он сказал суду, что не несёт ответственности за набег на Изьё. "У меня никогда не было полномочий решать, кого отправлять в лагеря, — сказал он по-французски. — Я боролся с Сопротивлением, которое в общем-то я уважал как противника, это была война, но теперь она давно закончилась. Спасибо". Несмотря на защиту Вержеса, Барбье был приговорен к пожизненному заключению, хотя решение было принято только большинством голосов присяжных. Когда был объявлен приговор, раздались аплодисменты, которые судья попросил прекратить ради "соблюдения достоинства". Для Сержа Кларсфельда этот момент назревал давно. "Было совершено исключительное преступление, и это был исключительный суд, — сказал он журналистам. — И поскольку правосудие связано с памятью, это означает, что дети Изьё не будут забыты" [1615]. Для Жака Вержеса этот приговор стал ещё одним примером эквивалентности французской системы правосудия и нацизма. Отметив, что такие высокопоставленные нацисты, как Дёниц и фон Ширах, получили в Нюрнберге более мягкие приговоры, он заметил, что, приговорив Барбье к пожизненному заключению, французы сумели "превзойти в этой области своих хозяев" [1616]. Под вооруженной охраной Барбье отвезли в тюрьму Лиона, где он провел следующие четыре года до своей смерти от лейкемии в сентябре 1991 года в возрасте 77 лет.