Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович

Вторая позиция в свете скудных итогов российского вестернизма распространилась, как степной пожар, и состоит в том, что невозможно следовать курсом «на Запад при любых обстоятельствах». Прием в НАТО прежних военных союзников СССР вызвал у политических сил России мучительную переоценку ценностей, потребовал обращения к реализму. В такой обстановке хладнокровному анализу помешали эмоции и политика. Вопрос «кто виноват?» снова стал препятствием на пути решения вопроса «что делать?», говоря о политической незрелости, повышенной чувствительности. К сожалению, в России (уже в Новейшее время) накопился подобный опыт параноидального восприятия негативных (по российской оценке) международных процессов. Так, когда в 1955 г. в Североатлантический союз была приглашена Западная Германия, советская пропаганда превзошла себя, предвещая Армагеддон в случае вступления в НАТО; конца света не произошло, но дальнейшие шаги советской дипломатии были связаны с ожиданием «судного дня». В 1983 г. советский министр иностранных дел А.А. Громыко оповестил Запад, что в случае размещения американских ракет «Першинг-2» в Европе «сложится невозможная ситуация». В 80-е гг. советская сторона пыталась убедить американцев в ненужности Стратегической оборонной инициативы — СОИ (в Женеве и Рейкьявике М.С. Горбачев по семь часов подряд убеждал в этом Р. Рейгана, хотя знал, что СОИ — это личная инициатива президента, уже одобренная Конгрессом и получившая финансирование). Самозабвенное кликушество стало едва ли не российской болезнью. Следует оставить попытки эмоционально перестроить «жестокосердых и хладнокровных» оппонентов и начать думать о рациональных способах их переубеждения, вызывая у западных держав новые мысли, сомнения, обеспокоенность, тревогу, недовольство, страх, желание взвесить «за и «против» нового военного строительства. Рациональные термины, глубина анализа должны передавать суть обеспокоенности страны, дважды спасавшей Запад в XX в. При этом нужно учитывать лидерство Запада в технологической революции и тот факт, что ВНП современной России составляет 20 % ВНП СССР 1990 г., а 10 лет назад ВНП СССР составлял 60 % ВНП США, ныне — 8 %. Стороны оказываются в разных «весовых категориях». Сила инерции еще действует с обеих сторон, и они еще какое-то время могут действовать, словно биполярный мир еще сохранился. Но уже посуровели американцы и менее уверены в себе русские — сила инерции уменьшается в результате действия, как учит физика, трения. Политико-экономические и цивилизационные трения по линии Россия — Запад неизбежны, а потеря взаимопонимания между ними и материальные тяготы могут достаточно быстро привести россиян к отчуждению.

Новая роль силового фактора

За отход от ядерного противостояния с Западом Россия заплатила немалую цену. Но на Западе зреет и укрепляется мнение, что эта цена еще недостаточна. Складывается впечатление, что потенциальное недовольство Запада концентрируется — сейчас и в перспективе — по оси отношений Москва — Киев. Самая большая потенциальная угроза для России — выход Запада на позиции безоговорочной, демонстративной, провоцирующей поддержки Украины (как меньшего из двух великих восточноевропейских государств) с тем, чтобы внутреннее противоборство, внутренний раскол, противостояние с наиболее близким этнически и цивилизационно соседом окончательно связали инициативу России.

Нельзя исключить и такую возможность, что на Западе возобладает позиция «сломать России хребет еще раз». Запад не приемлет то, что Россия называет «ближним зарубежьем» признанные ООН суверенные страны, предпринимает попытки создать своего рода «доктрину Монро» для пространства СНГ, выражает стремление быть посредником во внутренних конфликтах соседних стран (как, скажем, в Таджикистане). Сложилась ситуация, когда Россия пытается сохранить свое положение великой державы и в кризисной для себя обстановке; в дальнейшем эта ситуация едва ли нейтрализуется; напротив, будет все острее.

И в этом главная угроза для России: потеря мира с Западом, заключенного в 1991 г., на фоне противоречий с огромным недружественным окружением. Долгие годы Россия имела значительный перевес над Западом на европейском театре в обычных вооружениях — 60 тыс. танков (плюс 2–4 тыс. танков ежегодно) составляли весомый аргумент. Ныне он исчез — в качестве платы за нормализацию отношений с Западом Россия ограничила себя 6400 танками. Кроме того, ныне Россия имеет одну из самых крупных в мире армий — 1,7 млн человек. Экономика страны с трудом несет бремя ее содержания — на военные нужды уходит 10 % ВНП страны, из общего бюджета в 183 трлн руб. военные в 1997 г. просили 87 трлн. Сокращение армии России было бы рациональным и в свете планов США довести численность своей армии до 1,4 млн человек. Но при падении производства в отраслях, создававших обычные вооружения, накопленных запасов хватит, возможно, на 5—10 лет.

Однако чрезвычайно настораживает то, что нынешнее снижение уровня российского военного потенциала имеет скорее стихийный, неуправляемый (или частично управляемый) характер. Оно не является результатом прямого давления Запада, но следует сказать, что в период принятия основных решений по слому военной машины СССР Москва надеялась, что ответом Запада будет его плодотворная дружественность.

До сих пор военное сотрудничество с Западом было весьма накладным для России. Так, поддержав Запад в Персидском заливе, Россия лишилась многомиллиардных контрактов, заключенных с Ираком. Присоединившись к Западу в изоляции Ливии, Россия потеряла важнейшего оптового покупателя своего оружия. Участие в организованных Западом блокаде и бомбардировке Сербии принесло России потери в миллиарды рублей. Запад не склонен компенсировать потери России, в то время как США получили от союзников финансовую колшенсацию за свои действия против Ирака в 1991 г. Россия подсчитывает лишь убытки. Это во многом обусловлено нынешней военной политикой российского правительства. Во-первых, это даже не политика, а сумма акций в ответ на возникающие проблемы; у правительства нет осмысленной политики в области международной безопасности, конверсии, сокращения вооружений. Во-вторых, смысл прежней системы договоров с США после агрессии НАТО против Югославии попросту утерян; ныне этот набор старых документов едва ли сможет стать базой для строительства новых отношений. В-третьих, в российском руководстве нет единства по вопросу о том, до какой степени сокращать вооруженные силы и вооружения, а также по следующим проблемам: возможности большой войны, применения ядерного оружия и т. п., вследствие чего создается впечатление, что российское руководство разрабатывает эти проблемы не без влияния Запада. В-четвертых, проблема региональных конфликтов в СНГ оказалась неожиданной для российского руководства.

В текущей ситуации у России две главные проблемы в военной сфере: проблема 1 — может ли Россия выработать единую военную политику; проблема 2 — может ли она «продать» эту политику Западу.

Нет сомнения, что на Западе обеспокоены прежде всего тем, что в России отсутствует гражданский контроль над армией, а также слабыми мерами контроля над хранением ядерного оружия. Для предотвращения возможности захвата ядерного оружия одной из конфликтующих на территории СНГ группировок Запад готов несколько ослабить требования относительно легитимизации некоторых дополнительных возможностей Москвы по урегулированию событий в постсоветском пространстве. Это дает шанс ослабить жесткое неприятие Западом новой роли России — гаранта стабильности в СНГ. Именно об этом свидетельствует молчание Запада в ответ на российское заявление о готовности содержать 25–30 баз в пределах СНГ.

Три пути впереди

Современная история ставит вопрос: сумеет ли Россия достаточно быстро преодолеть системный кризис и выработать одновременно систему геополитических координат, убедительную для российского населения и приемлемую для остального мира (в первую очередь Запада)? Ясно, что геополитическое влияние России будет определяться не количеством танков, а тем, станет ли Россия геополитическим «хартлендом» Евразии или, потерпев экономический крах, превратится в евразийский «медвежий угол».