Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович

В XX в. понятие «цивилизация» уже не трактуется как высшее достижение человечества, а означает характеристику феномена, ограниченного пространством и временем. О. Шпенглер, А. Тойнби и Ф. Бродель придали цивилизации качества конечности характеристики подъема, развития и упадка, черты отдельно-особого вида культуры. «Птолемеевский подход к истории, — полагал Шпенглер, — следует заменить коперниковским… пустые вымыслы линейной истории следует заменить драмой многих могущественных культур». Первые «европессимисты», и среди них Шпенглер, усмотрели начальные кризисные явления западной цивилизации уже в период, непосредственно следующий за Французской революцией 1789 г. Назначением Наполеона, считал он, был завершен героический период превращения западной культуры в цивилизацию.

«Когда цель достигнута и идея, т. е. все изобилие внутренних возможностей, завершена и осуществлена во внешнем, тогда культура застывает, отмирает, ее кровь свертывается, силы ее надламываются — она становится цивилизацией. И она, огромное засохшее дерево в первобытном лесу, еще многие столетия может топорщить свои гнилые сучья. Мы наблюдаем это на примерах Египта, Китая, Индии и мусульманского мира… Будущность Запада не есть безграничное движение вверх и вперед по линии наших идеалов, тонущее в фантастически необъятном времени, но строго ограниченный в отношении формы и длительности и неизбежно предопределенный, измеряемый несколькими столетиями частный феномен истории, который можно на основании имеющихся примеров обозреть и определить в его существенных чертах» [119].

Шпенглер представляет цивилизацию как организм, обособленный от себе подобных и характеризуемый внутренним единством, причем носители данной культуры переходят от этапа героических деяний к механическому функционированию, за которым эту цивилизацию, сколь бы высоки ни были ее достижения, ждут остановка внутреннего мотора и неизбежный распад, историческая смерть.

Идея о неизбежной конечности западной цивилизации (как и всякой другой) привлекла к себе общественное внимание после публикации талантливых работ английского «культурпесси-миста» Тойнби. Он смягчил данное Шпенглером определение цивилизации как «неделимой целостности, состоящей из взаимосвязанных и взаимозависимых частей» (что представляет цивилизацию, по существу, замкнутым организмом), предложив более открытое внешнему миру определение: «Цивилизации — суть целостности, чьи части соответствуют друг другу и взаимно влияют друг на друга» [371]. Таким образом, согласно Тойнби, страны Запада по совокупности исторических обстоятельств, по идеям, моральному климату соответствуют друг другу и в то же время оказывают на соседей значительное влияние. Но если Запад как цивилизация влияет на окружающий мир, то и окружающий мир должен влиять на Запад. Речь идет прежде всего о восточноевропейской цивилизации. Правомерен вопрос: каково реально влияние на Запад восточноевропейских соседей? Это влияние ощутимо преимущественно лишь при перемещении отдельных представителей этих стран в центры Запада как факт их последующей (за перемещением) умственной или материальной активности. Очевидно, что основная масса восточноевропейского населения (не говоря уже о более отдаленных цивилизациях) не примыкает к цивилизационной массе Запада и соответственно не оказывает на него заметного влияния. Тойнби указывал на «дерзость Запада, впавшего в эгоцентрические иллюзии относительно того, что мир вращается вокруг него» и относительно «неизменяемости Востока». Он считал глубоко ошибочным представление о том, что существует «только одна река цивилизации — наша собственная — и что все другие (цивилизации) являются или притоками, или затерялись в песках» [371]. Тойнби полагал возможным конечное «слияние» цивилизаций, но лишь в отдаленном будущем. Но постцивилизационная стадия развития наступит только при условии сближения отдельных отрядов человечества в области духовной культуры. А это означает взаимопризнание и взаимопроникновение основных традиций и форм отвлеченной деятельности — от религии до литературы. Тойнби видел один путь к всечеловечеству (поглощающему Запад в своем синтезе) — длительное сближение, а не решающая победа Запада над остальным миром.

Французский историк Бродель на основе анализа средневековых процессов призвал к более широкой перспективе — к признанию «великих культурных конфликтов в мире, признанию многочисленности порождающих их цивилизаций… Каждому, желающему понять современный мир и действовать в соответствии с этим пониманием, полезно определить на карте современного мира жизнедействующие цивилизации, определить их границы, их центр и периферию, их провинции и воздух, которым они дышат, общие и особенные формы, созданные здесь. В противном случае последуют катастрофические ошибки в определении перспективы» [145]. Взгляды этих трех титанов исторической науки XX в. породили живительное сомнение в том, что существует лишь одна, западная цивилизация.

Сегодня один из наиболее проницательных культурологов И. Валлерштейн определяет цивилизацию как «особого рода взаимосвязь воззрений на мир, обычаев, структур и культур (как материальной культуры, так и культуры в высоком смысле), которые образуют некоторый род исторического целого и который сосуществует… с другими разновидностями этого феномена» [392].

Роль насилия

России, вероятно, еще долгое время придется иметь дело с энергичной западной цивилизацией, сосуществуя или сближаясь, поэтому стоит рассматривать не только гуманистический потенциал Запада, но и такую его стойкую черту, как постоянное обращение к насилию. Эта черта западного цивилизационного кода проявлялась прежде всего на тех этапах развития Запада, когда руководящие отвлеченные идеи (и их внедрение) вытеснили на второй план прагматические задачи.

Уже становление прометеевской личности, утверждение фаустовского менталитета безграничных потенций западного человека (рельефно наблюдаемое в эпоху Ренессанса) сопровождается появлением его невероятной гордыни, самоуверенности, эгоизма, которые сокращают возможности гуманистического решения межличностных, межгосударственных споров, сохраняющего достоинство каждой из вступающих в конфликт сторон. Сначала случаи насильственного решения были единичны и только подтверждали индивидуальную гениальность «титанов Возрождения», которым необходимо было возвышаться над ночью средневековья, чтобы верить в собственные силы. Но и в дальнейшем гуманистическое начало не блокировало проявления насильственного самоутверждения. В истории Запада массовое насилие наблюдалось по меньшей мере трижды. В первый раз мы это наблюдаем во время Реформации и Контрреформации, когда противостоящие стороны с большой жестокостью навязывали друг другу свое видение божественного начала. Огонь религиозных войн в странах, уже давших миру Сервантеса, Спинозу, Монтеня, Кальдерона, Шекспира, уничтожил миллионы людей. Центральная Европа превратилась в пустыню, в Германии осталась лишь треть населения. «Причиной этого варварства, — пишут американские исследователи Э. Стилмен и У. Пфафф, — было фаустовское стремление владеть не только физическим окружением, но социальным порядком — вот особая страсть западного человека» [355].

Во второй раз западная цивилизация проявила насилие в континентальном масштабе во время Французской революции и последующих наполеоновских войн. Снова идея (точнее, идеал) стала много важнее реальности, которую к этому идеалу попытались приспособить. Гильотина — символ этого периода — одновременно и свидетельство того, что даже у века Просвещения была своя темная оборотная сторона — фаустовское стремление «воплотить очевидное», а именно: благие идеалы разума. Робеспьер и его соратники таким образом интерпретировали волевое основание западной цивилизации, а Наполеон стремился посредством насилия реализовать эти умозрительные идеалы на всем Европейском континенте. Армия Французской республики (а затем консулата и империи) номинально сражалась за идеи народоправия и свободы, а не за французскую гегемонию в Европе. Но важно не то, что существует противоречие между сутью и видимостью, а неизменный побочный эффект фаустиан-ского презрения к любым преградам. Воплощение идеала любым способом приводило к насилию в огромных масштабах — опасная черта цивилизации Запада.