Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович

Чаадаев искал в регионе-авангарде вариант оптимального пути для России. Он колебался между католицизмом и современными ему версиями западного социализма. В них, вносящих в общество дисциплину и чувство цели, он видел выход для России.

Еще один получивший в России известность противник российской ортодоксии — философ и поэт В.С. Печорин, эмигрировавший в Ирландию и принявший там католичество. Он предрекал России великую судьбу, если будет реализована политика сближения с Западом, безусловного восприятия коренных идей Запада, включая религиозные. Размышляя в том же ключе, декабрист М.С. Лунин связывал будущее России с идеями Сен-Симона. (Он, как и Чаадаев, принял католичество.) Сен-Симон, ощущая свою значимость на Западе, поучал Лунина: «Со времен Петра Великого вы расширяете свои пределы; не потеряйтесь в бесконечном пространстве. Рим был уничтожен собственными победами» [37]. Одной из главенствующих в русском западничестве стала идея о том, что интенсивное развитие должно превалировать над экстенсивным.

В своем восторге перед Западом его российские приверженцы довольно быстро начали переходить всякие границы. Скажем, профессор Московского университета Н.И. Надеждин в исторических курсах 1830-х гг. называл Наполеона Цезарем нового времени, Шиллера — Вергилием, Шеллинга — Платоном, а русских — варварами, стучащимися в стены Нового Рима. Уничижительная интерпретация русской истории и места России в Европе не могла не вызвать соответствующую реакцию, иногда просто фантастического характера. К примеру, князь В.Ф. Одоевский в 1835 г. опубликовал своеобразное фупуэолопическое сочинение «Год 4338», в котором изображался мир, поделенный между Россией и Китаем. О Западе современникам этого мира будущего было известно только то, что Англия была продана с молотка на аукционе и покупателем стала Россия. Россией в изображенном будущем правит поэт, ему помогают «министр примирения» и группа философов. Русская столица состоит из музеев и общественных садов, освещенных электрическим светом. Китай — совладелец мира — не столь развит и посылает в Россию своих студентов. Россия содержит армию исключительно против необщительных американцев, распродающих свои города на мировых рынках [72]. Славянофилы хотели показать обреченность построенной на грубом материализме цивилизации.

Два течения

Так сложились две идейные школы, и до наших дней имеющие своих адептов, — западники, считавшие, что Западу принадлежит будущее, и славянофилы, полагавшие, что Западу принадлежит лишь прошлое, а будущее — в руках выходящей в центр мирового развития России, хотя при этом западники могли быть критичны к Западу, а славянофилы часто просто восторгались Западом.

Противостояние этих идейных лагерей развернулось в 1840-е гг. Западники определенно смотрели больше на Францию с ее попытками связать рационализм с католицизмом. Как писал один из западников, «в духовном смысле мы живем во Франции. Конечно же, не во Франции Луи-Филиппа и Гизо, но во Франции Сен-Симона, Кабэ, Фурье, Луи Блана и, особенно, Жорж Санд. Отсюда идет к нам вера в человечество, отсюда приходит к нам вера, что «золотой век» не позади, а впереди нас» [87]. Лидер западников А.И. Герцен говорил, что относится к работам Сен-Симона «как к Корану». В середине XIX в. роль ментора для русских занял Огюст Конт [157].

У славянофилов были другие заграничные боги: Шеллинг, Шлегель, а затем Гегель и Фейербах. По утверждению писателя Н.П. Барсукова, на русскую мысль, осваивающую Запад, более всех повлиял Г.В.Ф. Гегель [3]. В определенном смысле этот гений «испортил» русских. Вольно или невольно он привил читающим и думающим русским веру в то, что может существовать «единственно верная» парадигма мышления, единое мирообъяснение. Он как бы поощрил русских мыслящих людей искать единственно верную глобальную программу перемен, а не думать о конкретных реформах. Он как бы призывал к действиям во исполнение исторической необходимости, а не под воздействием моральных или иных стимулов.

Но спор между славянофилами и западниками был спором лишь внутри образованного слоя, спором по-западному образованных представителей интеллигенции, которых Г.П. Федотов столетие спустя называл людьми чужой культуры в собственной стране.

Нетрудно заметить, что формирование этих идейных течений было связано прежде всего со значительно лучшим, чем прежде, знанием русскими Запада. Уже во второй четверти XIX в. образованный русский знал о «земле прогресса» не понаслышке. В Мюнхене периода Шеллинга жили Ф.И. Тютчев и И.В. Киреевский. В Германии провел последние годы жизни В.А. Жуковский. В Берлине изучали Гегеля Н.В. Станкевич и М.А. Бакунин. В.П. Боткин и М.И. Глинка путешествовали по Испании. А.И. Герцен остановился в Париже, а его славянофильский антипод А.С. Хомяков — в Англии. Славянофилы не испытывали «презрения» к Западу (эта вульгарная особенность свойственна русским изоляционистам XX в.). Славянофилы и почвенники изучали Запад, его культуру и установления. Хомяков, писавший по-французски и по-английски, отличался весьма характерной для славянофилов симпатией к Британии, историю и литературу которой он знал превосходно. Ю.Ф. Самарин писал по-французски и по-немецки: он называл французских идеологов Монта-ламбера и А. Токвиля «западными славянофилами».

Славянофилы

Журнал славянофилов назывался «Европеец»: уже это говорит о том, что в их взглядах не было ни параноидального страха, ни ненависти к Западу. Негативные эмоции у славянофилов вызывала не западная культура как таковая, а рационально-позитивистская традиция, зародившаяся в XVIII в. и ставшая, по их мнению, предпосылкой революционных тенденций, способных быть разрушительными. Славянофилы отрицательно оценивали реформы Петра I, низвергнувшие старую, традиционную Русь, что, по их мнению, вызвало к жизни репрессивный, механический, рационалистический режим, оборвавший гармоническое развитие, но они были убеждены, что петербургский период русской истории неизбежно истощит себя и страна возвратится к органическому развитию. Возможно, первыми в русском мироосмыслении славянофилы стали представлять Россию как поле битвы цивилизаций.

Сильные семейные связи в славянстве, общественные установления, базирующиеся на спонтанной солидарности, коллективизм, богатый фольклор и душевная открытость — все это, по мысли славянофилов, обеспечит России победу над Западом, где расцветают формализм, жестокий милитаризм и ослаблено духовное начало. Примитивно представлять славянофилов как доморощенных ура-патриотов, занятых самоутверждением. У них были основания верить в свой народ: в одни и те же годы появились такие шедевры, как «Жизнь за царя» М.И. Глинки, «Последний день Помпеи» К.П. Брюллова и «Ревизор» Н.В. Гоголя. Творческий подвиг Пушкина и Лермонтова укреплял веру в русскую звезду. При этом универсальный русский гений Пушкина не был ни западническим, ни ура-патриотическим, он давал основание верить в то, что молодая еще русская нация многое совершит в области возвышенного, не замыкаясь в «низменной» сфере материальной обыденности.

Славянофилы хотели воссоздать русскую национальную традицию, отторгнутую, как они считали, Петром I. Но при этом они полагали, что смогут помочь Западу в борьбе с бездуховным рационализмом. Так, по мнению В.Ф. Одоевского, Запад создал много чудес, но он потерял внутреннюю гармонию, и его спасительницей выступит Россия — в этом ее великая историческая миссия. Во времена Наполеона она уже спасла тело Европы, но она способна спасти и дух Европы. До Петра I Россия отличалась лишь огромными просторами, гигантской мощью, живым духом, но не имела организации. Заслуга Петра в том, что он дал России организацию. И теперь Запад увидит, сколь универсален, широк и всеобъятен дух русского народа, способный создать подлинную гармонию. Профессор истории Московского университета М.П. Погодин на первой лекции 1832 учебного года говорил о «грандиозном и почти безграничном будущем» России. Единомышленник Одоевского В.П. Титов писал в 1836 г.: «Европейские убеждения неполны, холодны, шатки. Европейское общественное устройство основано на взаимном недоверии граждан между собой и к правительству». По мнению Одоевского, Франция находится в «беспрестанном упадке»; общее направление английской жизни и культуры, отмеченное торжеством промышленности и расчетливости, «унизительно для человеческого достоинства». В Америке, достигнувшей величайшего государственного и частного богатства, не знают другого наслаждения, кроме денег. У России в этом мире особая роль. «Мы поставлены на рубеже двух миров: протекшего и будущего; мы новы и свежи; мы непричастны преступлениям старой Европы; перед нами разыгрывается странная, таинственная драма, которой разгадка, может быть, таится в глубине русского духа… Запад потерял равновесие, и внутренняя болезнь Запада отразилась в смутах толпы и в темном, беспредметном недовольстве высших его деятелей. Чувство самосохранения дошло до эгоизма и враждебной неосмотрительности против ближнего; потребность истины исказилась в грубых требованиях осязания и мелочных подробностях… потерялось чувство любви, чувство единства, даже чувство силы, ибо исчезла надежда на будущее; в материальном опьянении Запад топчет в грязь великих своих мыслителей, которые хотели бы остановить его безумие» [72]. Великий Гоголь на Западе видел везде только «напряженное усилие и стремление к новости… везде почти дерзкая уверенность и нигде смиренного сознания собственного неведения; он (Запад. — А.У.) нашел какую-то страшную пустоту даже в сердцах тех, которым не мог отказать в уважении… Иконы вынесли из храма — и храм уже не храм: летучие мыши и злые духи обитают в нем… Страшное препятствие — имя ему — гордость». Но Гоголь все же Гоголь: «Никого мы не лучше, а жизнь наша еще неустроеннее и беспорядочнее, чем у всех других» [33].