Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович

Русские западники были особыми западниками. Они признавали роль Запада, но не видели в нем пример, схему будущего, верный проект грядущего бытия России. Безусловный лидер западников А.И. Герцен писал французскому историку Ж. Мишле:

«Прошлое Западной Европы служит уроком, и только; мы не рассматриваем себя в качестве исполнителей вашего исторического завещания. Ваши сомнения мы приемлем, но ваша вера не воодушевляет нас. Для нас вы слишком религиозны. Мы разделяем вашу ненависть, но не понимаем вашего преклонения перед тем, что вам завещали ваши предки; мы слишком угнетены, чтобы удовлетвориться полусвободой. Вас сдерживает осторожность, скрупулезность; у нас нет ни осторожности, ни скрупулезности; все, в чем мы нуждаемся в настоящее время, так это сила» [23].

Самососредоточенность и самоуважение делали русских западников не примитивными имитаторами, а глубокими критиками как российского бытия, так и западной модели при всех ее достоинствах и добродетелях. При этом даже умеренные западники были сторонниками силовых решений внутренних русских проблем.

В свете возможного антагонизма Запада Россия, желая выйти на западный уровень, должна была спешить в своей модернизации. Новому повороту России в этом направлении способствовало то, что центр общественной жизни в 1850-х гг. вновь возвращается из Москвы в Петербург. Восстанавливается положение, которое занимал Петербург при Екатерине II. Уже в середине века половина русских журналов издавалась в Петербурге. Возрастает значение близких Западу Риги и Тарту. Даже антизападнические, славянофильские журналы («Русский вестник» Каткова и «День» Аксакова) издавались теперь в Петербурге.

Трудно переоценить значение нового феномена русской жизни — железных дорог. Они сделали контакты России с Западом впервые практически несложными. Разумеется, Россия проявила осторожность, она ввела у себя расширенную колею, чтобы любому захватчику с Запада пришлось приложить усилия, прежде чем двинуть свои составы в глубь России. Но фактом стало то, что для путешествия в Берлин и Париж требовалось уже не несколько недель мытарств по русскому бездорожью, а два-три дня пути. Железные дороги породили новые надежды. К. Кибальчич, ученый и революционер, грезил о будущем: «Покрыв Россию сетью дорог такой густоты, как в Англии, вступить в век процветания, в век неслыханного прогресса бесчисленных фабрик. Цивилизация сделает быстрые успехи, и Россия — правда не сразу — возобладает над богатыми и передовыми нациями Западной Европы» [137]. Родилась еще одна утопия, в которую поверили тысячи русских. (А мечтавший о чудесной железной дороге молодой человек, горя от социального нетерпения, вступил в террористическую организацию, видевшую путь к будущему России через убийство монарха, причем — монарха-реформатора.)

Революционное нетерпение проистекало из недовольства косностью власти, не желавшей, по мнению революционеров, жертвовать своими привилегиями ради процветания Отечества. Революционеры отказывались видеть источник российской косности и в толще народной массы, жившей в ином цивилизационном поле. Рост революционности требовал от властей либо сдачи позиций, разрушения государственности, либо политического зажима. Выбор последнего был так или иначе неизбежен, но это только обостряло спор постепеновцев и революционеров.

Балканская война

Войну с Турцией в 1877–1878 гг. часто изображают едва ли не триумфальным походом. Уже тогда прозвучал тревожный сигнал (ставший трагическим в 1904–1905 и 1914 гг.). Четырехмесячная осада Плевны заставила императора Александра II прибегнуть к помощи нейтральных вначале Румынии и Сербии. Румынский князь Кароль возглавил армию, в которой были русские части. И тем не менее в сентябре 1877 г. главнокомандующий — великий князь Николай потребовал отступления за Дунай. Последовавший затем разгром армии Сулейман-паши и захват Адрианополя не скрыли для внимательных наблюдателей общей слабости военно-государственной машины России. И трезвые политики настойчиво держались за мир.

Позднее Бисмарк скажет послу Сабурову, что России следовало бы послать подкрепления и после Адрианополя двинуться прямо на Стамбул, дав миру обязательство «возвратить город». По мнению германского канцлера, «Англия скорее всего изменила бы тон и смирилась» [354]. Это было одно из проявлений бисмарковской дипломатии: исключить сближение Петербурга и Лондона. Англия же в 1878 г. прямо заявила, что не останется нейтральной в случае захвата Россией Стамбула. Британский флот стоял у Дарданелл, и России (не имевшей после 1853 г. Черноморского флота) грозила вторая Крымская война.

Главное: истощение сил России в 1878 г. наступило достаточно быстро, и трезвое осознание этого факта спасло ее. Даже царская семья считала, что армия не выдержит еще одной зимней кампании. Так полагал, в частности, главнокомандующий — брат царя великий князь Николай. Вышедшие к Адрианополю войска были истощены, линии снабжения нарушены, в войсках свирепствовали болезни. Прав был старый и умудренный Тотле-бен, чьими усилиями была в конце концов взята Плевна: Константинополь не стоил риска войны с Западом. Только ослепленные фанатики могли называть Стамбул «ключом к российскому дому». И в данном случае Александр II продемонстрировал трезвость мышления, реалистическое восприятие возможностей своей страны. Когда британский флот 13 февраля 1878 г. вошел в Мраморное море, царь остановил измученную переходом через Балканы армию.

В конечном счете панславизм оказал России дурную услугу. Германия и Австро-Венгрия полагали, что Петербург использует этническую близость и солидарность славянских народов для своего выхода в Центральную Европу, для подрыва позиций возникшего после 1871 г. гегемона этого региона — Германии. (К. Маркс еще 12 апреля 1853 г. предсказывал: «Завоевание Турции послужит для русских лишь прелюдией к аннексии Венгрии, Пруссии, Галиции и к конечному формированию славянской империи». А 20 июля 1870 г. австрийский министр Ф. фон Кун писал императору Францу-Иосифу: «Раньше или позже, но мы должны будем вести войну против России — и чем раньше, тем лучше… Если мы отложим дело на будущее, мы увидим, что Россия становится все сильнее с каждым годом, потому что она лихорадочно спешит с вооружением и строительством дорог… Мы должны ослабить этого гиганта и ограничить его Азией; в противном случае Земля скоро будет поделена между двумя народами, североамериканцами и русскими» [172].

Россия и Германия расходятся

В конце XIX в. произошло отдаление от России обоих германских государств, явившееся результатом опасения фрагментации Австро-Венгрии и выхода России через Балканы в тыл германскому миру.

Между тем цифры свидетельствуют о замедлении экономического развития России (см. табл. 2), что объективно препятствовало сближению России с Западом, с такими его лидерами, как Британия и Франция. Наблюдался рост опасений в отношении быстро растущей Германии.

Таблица 2. Валовой продукт великих держав в 1830–1890 гг. (млрд долл. США 1860 г.)

Источник: Kennedy Р. Rise and Fall of the Great Powers. N.Y., 1986. P. 219.

Россия удвоила валовой национальный продукт, но западные державы увеличили свою мощь в 3–5 раз. Россия экономически не только не приближалась к Западу, но явственно отставала относительно (быстро росло только население — с 50 млн в 1816 г. до 100 млн в 1880 г.). Вся передовая техника импортировалась, экспорт России состоял лишь из зерна и сырьевых материалов. Страна только подходила к индустриальной революции, шедшей на Западе уже сотню лет. Связи между восточными, западными и южными славянами за 1000 лет раздельного существования стали почти чисто номинальными. Особенно это касается связей России с западными славянами. Российская часть Польши была относительно спокойной, но это не исключало вражду между двумя народами, разделенными религией, историческими обидами и различной ориентацией (например, польская эмиграция, думая о будущем своей страны, смотрела на Запад, а не на Россию). Симпатии чехов еще доживут до Бенеша и весны 1968 г., но и накануне Первой мировой войны (после которой будет образована Чехословакия) были ясны различия в опыте, менталитете, культуре, цивилизационных основах. Православные славяне Балкан, возможно, ощущали ббльшую близость к стране-освободительнице, но и здесь различный исторический опыт не предполагал гармонии ни внутри региона (скажем, между сербами и болгаршми), ни по отношению к России. В целом панславянская экзальтация вела к трагическому тупику. Чтобы играть роль объединительницы всех славян, Россия должна была развить притягательные основы своей цивилизации (материальной и духовной), но она еще сама не решила проблему, как «выстоять перед Западом», и у нее не было сил создать своими силами центр цивилизационного поля Европы.