Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович

На Западе полагали, что основная ошибка Николая II была связана с его представлением о том, что Россией его дней можно управлять таким же способом, что и Россией времен Петра Великого. Но расширение империи за прошедшее время сделало невозможной старую политику — централизация исключила самоуправление. В отличие от Александра II у Николая II не было внутренней убежденности в необходимости реформ, и он до конца не утратил иллюзии относительно возможности личного контроля деятельности административного аппарата обширной империи. Даже после уступки, сделанной в результате революционного движения (последовавшего за несчастной войной с Японией) началу народного представительства (Дума), управление страной оставалось столь же централизованным, как и прежде. В результате на него пала ответственность за грехи и упущения бюрократии, которая правила в России от его имени.

Временное правительство и Запад

С этих дней и до октября 1917 г. Россия лишилась подлинного правительства. Внешние формы главенства Временного правительства соблюдались, но реализация его политики все более отличалась слабостью. Главные институты государства потеряли свою надежность. Разумеется, Запад смотрел прежде всего на армию. Отсутствие у нее лояльности явилось потрясающим открытием для Запада. В ходе Февральской революции самым большим сюрпризом стала скорая и практически полная измена армии. Это, по мнению посла Палеолога, поставило умеренных депутатов Думы, желавших спасения династического режима, перед «страшным вопросом, потому что республиканская идея, пользовавшаяся симпатиями петроградских и московских рабочих, была чужда общему духу страны» [310]. Надежный друг Запада — правящая дворянская элита России, связанная с ним узами родства, воспитанием, симпатиями, интересами, клятвой, уходила с общественной сцены в историческое небытие. Главная опора империи — армия — стояла перед приказом № 1 (о выборности армейских командиров) Петроградского Совета.

Ирония истории заключалась в том, что западные державы «опоздали» менее чем на месяц. Через несколько недель после падения царя США вступили в войну, лишив Германию практических шансов на победу. 30 дней назад это могло повлиять на состояние умов в Петрограде. Истории всегда не хватает этого месяца.

Ветеран русской дипломатии А. Савинский пишет о наступившем после революции периоде так: «Лишенные скрупулезности и патриотизма люди, невежественные и пустые, руководимые жалкими амбициями и личными интересами, сыграли на руку нашим безжалостным врагам, помогая ускорить приход революции в то время, когда военные действия еще велись во всем объеме. Лишенные политического чутья, подготовки или знаний, невежественные в большинстве элементарных проблем, с легкостью взлетающие в эмпиреи, люди «временного правительства» воображали, что, захватив власть, они будут способны повести корабль государства к небесам. Получив в свои руки работающую на полном ходу машину государства, они преуспели в крушении этого государства на протяжении всего лишь нескольких недель» [350].

Из непосредственного опыта первых недель, последовавших за Февральской революцией, Запад сделал, по меньшей мере, два вывода. Во-первых, новому режиму не хватает власти над страной, и прежде, чем ситуация в России стабилизируется, развернется жестокая политическая борьба. Правые не желали видеть в правительстве левых, левые ждали часа, чтобы обрушиться на правых. На первых порах относительно комфортабельно себя чувствовали «буржуазные либералы», но их время было коротким и закончилось трагически. Процесс перехода власти шел справа налево. Во-вторых, нестабильность центральной власти предопределяла растущую неспособность России вести войну. Если даже гораздо более консолидированный царский режим практически зашел в военный тупик, то шансы его гораздо слабее организованных наследников были еще меньшими. В этой ситуации следовало стремиться к двум целям: стабилизировать центральную власть и добиться от нее более решительных военных усилий. Подобную оценку первыми сделали англичане, французы последовали за ними через некоторое время; американцы дольше других выдавали желаемое за действительное.

В целом на протяжении всех восьми месяцев существования Временного правительства — с марта по октябрь 1917 г. — политика западных союзников представляла собой цепь колебаний, чего не было в их отношениях с царской Россией. Как ни критичны были в отношении царя западные послы, они никогда не подвергали сомнению его лояльность как союзника, видели в перспективном плане Россию величайшей державой, которая никогда не допустит господства Германии на Евразийском материке. Когда к власти пришло Временное правительство, дипломатические представители Запада стали отмечать и ослабление мощи России, и ее меньшую надежность как союзника.

Тех, кто ждал республиканского взрыва энергии, повторения французского энтузиазма 1792 г., ждало разочарование. Уже в марте западные послы в России отметили ослабление ее воли и спад интереса к общей борьбе. Более того, участие в войне стало противоположным интересам России — единству страны, целостности ее социальной ткани, сохранению цивилизующих начал. В западных посольствах это понимали далеко не все. Один из образованнейших людей России, художник и историк искусств А.П. Бенуа убеждал М. Палеолога в марте 1917 г.: «Война не может дальше продолжаться. Надо как можно скорее заключить мир. Конечно, я знаю, честь России связана ее союзами, и вы достаточно знаете меня, чтобы поверить, что я понимаю все значение этого соображения, но необходимость есть закон истории. Никто не обязан исполнять невозможное» [76]. На этом этапе Запад не был склонен видеть в ярко обозначившейся тяге русских к миру некий «закон истории». В ослаблении русской решимости усматривали скорее кризис организации и воли.

Начало раскола коалиции

С каждым месяцем 1917 г. в европейских столицах начали все более сомневаться в том, что поддержка России — надежный залог победы Антанты. Впервые западными послами овладевало сомнение в исторической релевантности дальнейшего союза с Россией.

Уже с первых дней Февральской революции послы определили самую большую опасность для России — распад государства по национальному признаку. С неожиданной быстротой стал развиваться, по словам М. Палеолога, «самый опасный зародыш, заключающийся в революции: Финляндия, Лифляндия, Эстлян-дия, Польша, Литва, Украина, Грузия, Сибирь требуют для себя независимости или, по крайней мере, полной автономии». Французский дипломат с полным пониманием возникающей опасности анализирует выпущенную буржуазной революцией стихию, которая права отдельного коллектива, «протонаций» ставит выше прав индивидуума и совсем ни во что не ставит историческое творение столетий — общую единую Россию. Палеолог пишет в своем дневнике:

«Что Россия обречена на федерализм, это вероятно. Она предназначена к этому беспредельностью своей территории, разнообразием населяющих ее рас, возрастающей сложностью ее интересов. Но нынешнее движение гораздо более сепаратистское, чем областное, скорее сецессионистское, чем федералистское; оно стремится, ни больше ни меньше, к национальному распаду. Да и Петроградский совет всеми силами способствует этому. Как не соблазниться неистовым глупцам из Таврического дворца разрушить в несколько недель то, что исторически создано в течение десяти веков. Французская революция начала с объявления Республики единой и неделимой. Этому принципу были принесены в жертву тысячи голов, и французское единство было спасено.

Русская революция берет лозунгом: Россия разъединенная и раздробленная» [76].

Иноземным наблюдателям хватило здравого смысла понять то, что новые вожди, возбужденные революционным порывом, отказывались видеть.

Дж. Бьюкенен, всегда тяготевший к геополитике, столкнувшись с правдой о русском народе, обратился к сравнительной психологии и сделал вывод, что трудности коалиционного сближения Запада и России связаны с разным видением традиционных гражданских ценностей. «По представлению русских, свобода состоит в том, чтобы требовать заработной платы, демонстрировать на улицах и проводить время в болтовне и голосовании резолюций на публичных митингах» [149]. Разумеется, Запад был на стороне призывавшего исполнить союзнический долг П.Н. Милюкова, веря, что сходную с его взглядами позицию занимают армия и вся патриотическая Россия.