Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович

Большевики и Запад

Часть русской интеллигенции, тесно контактировавшей с Западом и при этом сохранившей свои социальные идеалы, была гиперкритичной по отношению к общественному строю, культивируемому Западом. Эти противники капитализма, антизападные западники сыграли колоссальную роль в истории России после 1917 г. Российские теоретики коммунизма изучали Запад и спешили приложить его «передовой» опыт к России. Именно в западном идейном наследии они нашли теоретический компас — социальные теоретики от Дж. Локка и Т. Гоббса, социалисты-утописты от Р. Бэкона и Т. Кампанеллы. Отвергая позитивные западные теории, уникальность западного опыта, они обратились к критикам западного общественного опыта, нисколько не сомневаясь в приложимости их сугубо западных идей.

Русские автохтоны (народники) передали знамя революции этим антизападникам, которые откровенно заявляли, что стремятся овладеть государственной властью именно для реализации западных идей на незападной почве.

Большевики — антизападные западники — никогда не говорили, что стремятся ввести свою страну в лоно Запада. Это убило бы благородный пафос их идей. Чтобы избежать обвинений в западничестве, русские революционеры выступали яростными критиками Запада, заимствуя аргументы у западных обличителей собственных порядков (в них на Западе никогда не было недостатка) и обыгрывая тему противоборства ума и сердца, черствого умного Запада и наивной, но доброй России. Вариациям на эту тему в русской политологии и литературе несть числа. Русской интеллигенции и русским революционерам был объективно нужен мотив моральной чистоты и морального превосходства. Без этого мотива русские просвещенные люди выглядели бы примитивными имитаторами. Русским было просто необходимо претендовать на вселенский синтез ума и сердца и универсальность своих взглядов. Это придавало силы, позволяло сохранять самоуважение и, более того, вело к интеллектуальной гордыне, примеров которой в русской политике и культуре XX в. великое множество.

Претензии на истину, на глобальный синтез, на вселенскость и, конечно, на будущее были характерны для почти всех без исключения русских мыслителей, хотя они жили в стране, половина населения которой не умела читать, не имела гарантий от прихотей природы. Этот революционный русский подход к проблеме сближения с Западом принципиально не отличался от порыва гандистов, кемалистов, сторонников Сунь Ятсена (им тоже, по их словам, принадлежало будущее) и прочих пророков незападного мира. Различие заключалось в следующем: 1) Россия уже имела квазизападную систему как наследие романовского западничества; 2) российские интеллектуалы не сомневались в судьбе России, уповая на ее размеры и жертвенность населения, что имело и позитивную, и негативную стороны.

Когда стало ясно, что муки эпохальных трансформаций, произведенных со времен Петра Великого, все же не обеспечили России места в западном мире рациональной эффективности, к власти пришла относительно небольшая партия, словесно обличавшая как ад капиталистический мир Запада. Большевиков обвиняли в обрыве петровской традиции, в том, что они повернули Россию к пригожей Европе «азиатской рожей», а на деле к власти пришла партия ультразападного приобщения (большевики и не скрывали, что ждут экспертизы и управления от социал-демократии феноменально эффективной Германии).

Ночью 7 ноября 1917 г. большевики совместно с левыми эсерами образовали правительство, которое возглавил В.И. Ленин и в котором комиссаром иностранных дел был Л.Д. Троцкий. Для привлечения на свою сторону политически активных масс большевикам оказалось достаточно двух лозунгов: «Мир — народам» и «Землю — крестьянам».

Запад с самого начала не питал иллюзий относительно большевизма. Мнение М. Палеолога о Ленине было определенным:

«Утопист и фанатик, пророк и метафизик, чуждый представлению о невозможном и абсурдном, недоступный чувству справедливости и жалости, коварный, безумно гордый, Ленин отдает на службу своим мессианским мечтам смелую и холодную волю, неумолимую логику, необыкновенную силу убеждения и умение повелевать» [76]. Бьюкенен писал своему лондонскому начальству, характеризуя основные политические силы России, что «для большевика не существует ни родины, ни патриотизма, и Россия является лишь пешкой в той игре, которую играет Ленин. Для осуществления его мечты о мировой революции война, которую Россия ведет против Германии, должна превратиться в гражданскую войну внутри страны; такова конечная цель его политики» [149].

Однако многие политики в Париже, Лондоне и Вашингтоне считали, что дипломаты после многолетнего пребывания в тени русского престола потеряли объективность и не могут адекватно оценивать новые события и явления. Первым своего посла отозвал Париж.

Большевики удержали власть в России только потому, что нашли нужную патетическую ноту: они объявили Красную Россию прибежищем всех униженных и оскорбленных в мире, всех жертв капиталистической эксплуатации. Это обращение к антизападному фактору, опора на социальную солидарность позволили быстро и достаточно эффективно воссоздать российскую армию, восстановить российские границы (кроме Польши, Финляндии, Прибалтики и Северной Буковины) и саму Россию — на этот раз как центр противодействия насильственной западной модернизации. Это не означало, что Россия вообще отказывалась от модернизации, но она демонстративно отвергала вестернизацию, т. е. модернизацию на западных условиях. Советская Россия решила модернизироваться на основе собственной централизации, собственного государственного контроля с привлечением ограниченного числа западных (и подконтрольных) специалистов. Перекрывая границы с Западом, Советская Россия на виду у всего мира приступила к невиданному — ускоренному индустриальному росту на основе мобилизации собственных сил.

Первым делом большевики дали народу абсолютно новую идеологию модернизации. Теперь уже не Запад пробуждал к жизни сопредельные континенты, а некие всемирные производительные силы. Теоретически это давало незападным режимам возможность встать в один ряд с лидерами мирового прогресса, если они смогут подчинить себе мировые законы социально-экономического развития.

Действительно новыми были следующие особенности. Во-первых, большевики отошли от оборонительной тактики царской России, заняв наступательную (по всем внешним признакам) позицию в отношении Запада. Во-вторых, великая держава призвала к союзу всех жертв Запада и пролетариев собственно Запада.

Лишь разбитые идеалы, жесткая встряска страны в ходе Первой мировой войны позволили подойти к коммунистической рекультуризации как к чему-то, не противоречащему здравому смыслу. Анархизм населения можно было повернуть к созидательному коллективизму только на фоне трагедии 1914–1917 гг. В марте 1918 г., на низшей точке существования России за 500 лет, Ленин говорил только об одном — о дисциплине и самодисциплине. У него не было иллюзий: «То, что происходит автоматически в политически свободной стране, в России должно быть реализовано сознательно и систематически посредством организации» [52].

Известный философ В.В. Налимов так охарактеризовал сущность большевизма:

«К революции русская интеллигенция готовилась давно. Долго и много спорили о путях ее развития. Спорили, но были едины в одном — верили в успех, в святость задуманного. Верили в народ — в его творческую силу, его безгрешность. Готовы были преклоняться перед ним. Но романтические чаяния не оправдались. В конечном счете только большевики смогли обуздать обезумевшую жестокость. Все остальные партии оказались беспомощными — их позиция была слишком интеллигентной. Не выдержал испытания и традиционный анархизм. Беспомощной оказалась Церковь — а ведь как много говорили о Святой Руси. Центральной проблемой оказался дефицит доброты, терпимости, порядочности» [67].

С этой оценкой большевиков можно согласиться, но не забывая при этом, что именно большевики способствовали возникновению хаоса, стимулировав приказ № 1 по армии (о выборности командного состава), обещая большинству — крестьянам — немедленный раздел земли и т. п.