Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович

Черчилль в это время писал:

«Советское правительство под воздействием Мюнхена убедилось в том, что ни Британия, ни Франция не станут воевать до тех пор, пока немцы на них не нападут. Россия обязана позаботиться о себе. Смещение Литвинова означало конец эпохи. Оно регистрировало то обстоятельство, что в Кремле потеряли веру в обеспечение безопасности совместно с западными державами» [160].

Гитлер понимал, что сокрушение Запада возможно при расширении сотрудничества с Россией и перенесении его в политическую сферу. Поэтому в мае 1939 г. Гитлер отдал распоряжение немецкому послу в Москве В. Шуленбургу сказать Молотову следующее: «Между Германией и Советской Россией не существует подлинного противоречия интересов… Пришло время рассмотреть возможности умиротворения и нормализации германосоветских отношений. Итало-германский альянс не направлен против Советского Союза. Он направлен исключительно против англо-французской группировки» [344]. Словно зная об этих инструкциях Гитлера, Черчилль прямо спросил у премьер-министра Чемберлена и его кабинета: «Готовы ли вы быть союзником России во время войны?» и, предупреждая ответ, заметил: «Ясно, что Россия не собирается заключать соглашения, если с ней не обращаться как с равной» [224].

Политические переговоры с представителями Запада в Москве шли неспешно и не отражали экстренности причины, их породившей. Будущий премьер Г. Макмиллан, оценивая поведение англичан, считал их жертвами «искаженного представления о себе» [285]. Они считали Великобританию сверхдержавой, а СССР — просящей стороной, не учитывая того, что англичане были интервентами в России; во многом благодаря им Россия (согласно договорам) потеряла ряд территорий. В конечном счете, как пишет у. Манчестер, «Британия и Франция не могли ¹ гарантировать Сталину мира, а Гитлер мог. Нацистско-советский пакт о ненападении означал бы мир для России, которая предпочитала остаться нейтральной, и означал бы, без потери единого солдата Красной Армии, возвращение территорий, отданных Румынии, Польше, возвращение балтийских государств, потерянных 20 лет назад под давлением западных держав. Если бы Сталин выбрал этот курс и западные союзники были разбиты, он мог бы оказаться перед Германией в одиночестве. Но к тому времени Гитлер мог быть мертв или свергнут, Германия могла потерпеть поражение. Соблазн избежать попадания в водоворот, выиграть время для вооружения был огромным» [286]. В те дни ведущий американский обозреватель у. Липпман писал: «Отдав Чехословакию в жертву Гитлеру, Британия и Франция в реальности пожертвовали своим союзом с Россией» [361]. Учитывая все это, Сталин, выбирая между Германией и Западом, выбрал Германию. Кроме того, в 1939 г. у Сталина были определенные сомнения относительно вступления Запада в борьбу, если германские танки после Польши устремятся в Россию. К тому времени Британия и Франция уже пожертвовали Австрией и Чехословакией, к которым они, разумеется, относились с большей симпатией, чем к большевистской России.

Не следует абсолютизировать зло тайного протокола договора Риббентропа — Молотова. Будучи сам по себе аморальным, он пришел на смену жестоким, несправедливым и тоже аморальным соглашениям. Брест-Литовский мирный договор был подписан тогда, когда Германия поставила кованый сапог на горло России. Условия Версальского мира, который определял, в частности, границу России и Польши по этнической границе, насильственно передвинутой поляками в 1920 г., были выработаны в отсутствие и Германии, и России. Советско-германский договор 1939 г. позорен, но вряд ли можно назвать справедливым унижение России в 1917–1920 гг., когда ее территория при содействии интервентов была оккупирована и передана враждебным России силам. Даже Ллойд Джордж и Черчилль (два, пожалуй, самых блестящих политика Запада в XX в.) видели несправедливость захвата русской территории в ходе Гражданской войны, а В. Вильсон в шестом из своих «14 пунктов» отстаивал тезис о единой России. История связала народы прибалтийских провинций и Восточной Польши, которые сражались за Россию в 1914–1917 гг., но немецкая оккупационная политика 1915–1918 гг. посеяла семена розни среди верного России населения.

Накануне Великой Отечественной войны

В феврале 1940 г. между СССР и Германией были подписаны экономические соглашения о поставке военной техники на сумму 640 млн рейхсмарок: крейсера «Лютцов», тяжелых морских орудий, 30 новейших германских военных самолетов («Мессершмитты-109 и 110», штурмовики «Юнкерс-88»). Кроме того, СССР получал оборудование для электротехнической и нефтяной промышленности, локомотивы, турбины, генераторы, дизельные двигатели, корабли, машинное оборудование, закупал образцы германских орудий, танков, взрывчатых веществ. Немецкая сторона в течение первого года экономических обменов получила 1 млн т зерна, 100 тыс. т хлопка, 500 тыс. т фосфатов, многие другие сырьевые материалы. Советник по экономике Шнурре утверждал, что «это соглашение означает для нас открытие Востока» [296].

Гитлер полагал, что выживание Запада зависит от России (31 июля 1940 г.): «Надежда Британии покоится на России и Америке. Если надежда на Россию будет разрушена, тогда будет разрушена надежда и на Америку, потому что уничтожение России в огромной степени увеличит мощь Японии на Дальнем Востоке… России стоит лишь намекнуть Англии, что она не желает видеть Германию слишком сильной, и англичане, как утопающие, заново обретут веру, что ситуация через шесть или восемь месяцев полностью изменится. Но если Россия будет сокрушена, последняя надежда Британии будет разбита. Тогда Германия будет хозяином Европы и Балкан. Решение: ввиду указанных обстоятельств Россия должна быть ликвидирована. Весна, 1941» [301], «славянский гад должен содержаться под присмотром расы господ» [344]. Гитлер уже тогда решил, что делать с покоренной Россией: непосредственно в рейх войдут Украина, Белоруссия и три балтийские республики, а к Финляндии отойдет территория до Белого моря. Чтобы обеспечить решение этой задачи, следовало лишить завоеванные территории системы экономических связей, ликвидировать коммунистическую интеллигенцию и евреев, а всю массу населения подчинить прямому командованию верховных комиссаров рейха. Собственно русских следовало подвергнуть самому жестокому обращению.

Рубеж Архангельск — Ростов (позднее Архангельск — Астрахань) казался Гитлеру и его военному командованию «достаточным», поскольку, считал он, 60 млн человек, живущих за Волгой, не представляют опасности для Германии. Мощный первый удар развеет веру в большевистскую идеологию, вызовет межнациональные противоречия, так как большая Россия — искусственное формирование: «…управляется лицами, слепо преданными Сталину, которые действуют сугубо бюрократическими методами, экономика управляется инженерами и менеджерами, которые обязаны новому режиму всем и по-настоящему преданы ему».

Многие немецкие офицеры смотрели на русскую армию, как на заведомо ниже стоящую, на русских — как на людей с низким интеллектом, слабой волей, имеющим лишь одно достоинство — природное умение приспособления к трудностям. Полковник Г. Блюментрит (которому предстояло приобрести немалый опыт в ходе войны на советско-германском фронте) в 1940 г. писал: «Сила русского солдата заключается в его бесчувственном азиатском упорстве, с которым мы как пехотные офицеры действующей армии хорошо познакомились прежде всего в 1914–1915 гг. В цепных атаках, столь любимых русскими как детьми природы, часто от 10 до 12 цепей пехотинцев двигались одна за другой против наших, лишенных глубокого тыла, позиций. Ружья и пулеметы стреляли до тех пор, пока не раскалялись до предела» [140]. Гитлер полностью соглашался с такой оценкой, говоря: «Русские — ниже нас».

Разумеется, о потерях в советском офицерском корпусе в 30-х гг. было хорошо известно германским военным. После окончания основной волны чисток журнал «Милитер Вохен-блатт» объявил, что Красная Армия полностью лишилась руководителей [296].