22. За окнами ночные пели птицы;...
За окнами ночные пели птицы;
В гармонии с природой и с собой
Я флегматично изучал страницы
Журнальчика с названием "Плейбой".
"О, где же ты, моя ночная фея,
Приди и стань моей любви рабой!.." -
Шептал я, заслоняясь от Морфея
Журнальчиком с названием "Плейбой".
Явились вы, одетая в футболку,
Сравнимая с мечтою голубой.
Я резко встал и отложил на полку
Журнальчик под названием "Плейбой".
"Как славно, что покой нам только снится,
подумал я, - что жизнь есть вечный бой!"
Вы были лучше, нежель все страницы
Журнальчика с названием "Плейбой".
- Пятьсот, - прервали вы немую сцену,
Неглупой пораскинувши губой.
Я молвил: - Леди, за такую цену
Я сто куплю журнальчиков "Плейбой".
Зачем любовь ценой больших столь денег?
Нет, не судьба вам стать моей судьбой!.. -
И я раскрыл, спустив вас со ступенек,
Журнальчик свой с названием "Плейбой".
23. За стеной пианист исполнял грибоедовский вальс...
За стеной пианист исполнял грибоедовский вальс,
А на улице было промозгло, туманно и сыро.
Ты любила голландца по имени Ван дер Ваальс,
Что к тебе пристрастился сильней, чем к голландскому сыру.
Естество испытателя развито было во мне,
Что в итоге решило голландца дальнейшую участь.
- Так ты, значит, голландец, - сказал я ему в тишине, -
Вот и славно. Сейчас мы проверим тебя на летучесть...
Я окно распахнул. До асфальта неблизок был путь.
Подошедши к голландцу, я взял его мягко за горло.
- Нет, - сказал он, не надо. Я лучше уж сам как-нибудь...
И, меня отстранив, он к окошку проследовал гордо.
...Результат отрицательный тоже порой результат,
И, рождаясь, не всякую сказку мы делаем былью.
Мой голландец поправку в известный вносил постулат,
Что звучал теперь так: "У любви как у пташки лишь крылья".
Он пикировал вниз, с гравитацией тщетно борясь.
Я за ним наблюдал с сожалением, грустью и болью.
И когда он ударил лицом в непролазную грязь,
Я тебя упрекнул, услыхав приглушённое "хрясь!":
- Недостаточно он окрылён был твоею любовью...
24. Замедление кадра
Дым последней затяжки из лёгких с тоской выдыхая,
Я глядел на окурок, что шёл по параболе в бак.
Там плескался бензин. Мизансцена была неплохая
Для красивой кончины с огнём и со звуком "ба-бах!!!"
А окурок тем временем падал, склоняясь к бензину.
Оставался лишь миг. Рубикон протекал позади.
Я уныло напряг отсыревших мозгов древесину,
Вспоминая, как принял решенье из жизни уйти.
Умереть из-за бабы... О как это, в сущности, глупо.
"Ты дурак, - снизошло на меня вдруг, - ты редкостно глуп.
Хорошо умереть, за собой не оставивши трупа,
Но куда, интересно, приятель, ты денешь свой труп?.."
Я не мог с непреложной той истиной не согласиться,
Что отвратное зрелище буду по смерти являть.
Глас же здравого смысла во мне продолжал суетиться
И в разнузданных всяческих формах меня оскорблять.
Я внимал построеньям логическим. Мой же окурок
Продолжал опускаться, чтоб мне учинить фейерверк.
А рассудок вещал: "Ты ублюдок, слюнтяй и придурок.
Ты маньяк, мазохист, и всё это с приставкою "сверх".
Что с того, что явилась она не мечтою поэта,
А обычною шельмой с душою и телом бревна?
Почему бы её к праотцам не отправить за это?
Ты нужней во сто крат человечеству, нежель она!
Что стоишь как кретин, из башки никотин выпуская?
Умереть захотел? Ну а я здесь при чём? Идиот...
Я хороший ведь?" "Да." "А она ведь плохая?" "Плохая."
"Ну так сделай же что-нибудь, ибо конец нам грядёт!"
"Так ведь поздно..." "Успеешь..." Меня одолели сомненья.
Не хотелось мне жить, умирать расхотелось вдвойне.
И почувствовал я, как в душе наступило волненье.
"Чёрт, какой пропадает поэт!" - вдруг подумалось мне.
Мой окурок стремился к бензину, как к близкому другу.
До границы раздела двух сред оставался микрон
в миг, когда я, к окурку с внезапностью выбросив руку,
Сжал в двух пальцах его и издал облегчения стон.
25. Зачем вы любите меня...
