Девушка глубоко вдохнула, сдерживая радость, на бледных ее щеках появился легкий румянец. Толкун-Баба назначила ей большую честь, будто лучшей невесте Хотимирова рода.
– А ты, Яра, пойдешь с другими девами, – чуть мягче обратилась Толкун-Баба к второй внучке, пытаясь смягчить возможную обиду. – Сама на глаза людям не лезь, а за другими примечай.
– А кто они… эти отроки? – осмелилась спросить Яра.
– Все – сыновья отцов честных, а есть и родом знатные. Один – волынского князя младший брат, – при этих словах Толкун-Бабы Дорогоча тихонько охнула, – другой – луческого князя сын, есть воеводы деревского сын. А другие отроки роду нашего, Хотимирова. Да боги не всегда на знатность рода глядят, – Толкун-Баба слегка улыбнулась. – Бывает, что и оратая простого избирают. Кто богами любим, тому и счастье. А кто счастлив – со временем узнаем.
Обе девушки с волнением глядели на свою наставницу. Имея детей, внуков и правнуков, Толкун-Баба занимала почетное положение прародительницы, но жесткие, мужские черты ее постаревшего лица делали ее воплощением рода в слитности его мужской и женской половин.
– Вы, девы, внучки мои, выученицы и наследницы, – добавила Толкун-Баба, положив широкие ладони на две склоненные перед нею гладко причесанные непокрытые головы. – Долог ли ваш век будет, короток ли, а первое вы помните: долг наш – волю дедов исполнять и единство рода хранить. И кто сей долг исполняет, тот великую честь принимает от людей и богов.
Обе девушки хорошо знали, что значит единство рода – неразделимость поколений уже отживших и ждущих возвращения, ныне живущих и тех, кому еще только предстояло родиться. Нет на свете дела важнее, чем хранить его. Без покровительства мертвых не будет удачи живым, а без связи с живыми и мертвые не смогут возвращаться в белый свет – сгинет род без следа. Семь лет девушек обучали обычаям и обрядам, призванным поддерживать это единство, а через него – равновесие мира, его видимой и невидимой половин. Работа эта сложна и многообразна: равновесие мира сплетается из великого множества невидимых нитей, которые выпрядаются каждый день, при всяком деле.
Но от Яры теперь требовалось нечто большее: ее замужество, уже совсем близкое, должно было дать хотимиричам защиту от русов. Довершить то, что пытался сделать ее брат Будим, но нашел свою смерть. Думая об этом, она чувствовала себя как Заря-Зареница, что весной ходит на небо будить Перуна, плененного и усыпленного Мареной. Если не управится – погубит весь белый свет.
– Идите наряды свои посмотрите, – отпустила их Толкун-Баба. – Нынче матери ваши прислали.
Так вот зачем Толкун-Баба на днях отправляла двух чернавок к Кариславе и к Семьюшке – матери Дорогочи, в Богушину весь!
Забрав у двери короба, девушки отошли с ними к своим укладкам и принялись разбирать. Сорочки с вышивкой, красные девичьи плахты с белыми полосами, красные очелья с простыми серебряными колечками, низки дорогих стеклянных бусин – желтых, зеленых, синих. Тканые узорные пояса, тоже красные, как полагается невестам. Привыкшие ходить в белой одежде с тонкими черными поясками, девушки только вздыхали от восторга, перебирая и рассматривая это все. Дорогоче предстояло надеть красную вздевалку, что хранилась в святилище на Хотимировой горе. Наряд Яры был скромнее: одежда девы для гуляний, где главным украшением станет венок и травяной плетень на пояс. И колечек на очелье у нее было всего по одному с каждой стороны, а не по три, как у Дорогочи.
Непонятно, думала Яра, расправив очелье и рассматривая белую вышивку на красной шерсти. Ей надо выбирать жениха – будущего князя, а Даждьбожий огонь зажигать пойдет Дорогоча… Яра никогда не стремилась быть на виду и сейчас не чувствовала себя задетой, лишь недоумевала. Но Толкун-Баба знает лучше. Всю жизнь Яра привыкала без рассуждений принимать волю старших и готова была сделать шаг, не зная, что дальше. Когда придет время, ей откроют все нужное. До сих пор ведь так всегда и было.
Ожидаемый чудесный жених ей рисовался очень смутно – тот же образ, что возникал, когда она слушала сказания про удалых молодцев. Он, конечно, красоты несказанной… Вот только Яра, выросши в Невидье среди женщин, плохо знала, какой эта красота должна быть.
Вдруг Яра засмеялась, сообразив: да ведь она и будет той Зарей-Зареницей, за которой все те «светлые князья» пришли из-за тридевяти земель!
Но… узнают ли они ее? И не в том ли хитрость Толкун-Бабы, чтобы испытать догадливость отроков?
– Что ты веселишься? – Дорогоча ревниво покосилась на нее.
– Полезем с тобой на дуб! – Яра весело толкнула ее локтем. – Пусть-ка эти удальцы нас оттуда снимут!
* * *
Утром, пока одевались, к Бересту подошел Далята.
– Слышь… Я помню, видел у тебя сорочку хорошую…
– Ну? – Берест сразу понял, о какой сорочке товарищ говорит, и нахмурился.
О той, которую ему сшила в Плеснеске Летава, внучка бабы Бегляны, и вручила вместе с «счастьем-долей», когда Коловеева дружина покидала землю бужан. Сорочка была очень красивая: беленого льна, с красивой вышивкой красной нитью вокруг шеи, вдоль разреза на груди, по краям рукавов и подолу. Искусная работа, и вид нарядный. У Бреста сердце щемило при виде нее – когда-то мать однажды разбила укладку и он приметил там очень похожую сорочку. Для свадьбы ему приготовила, да не судьба оказалась… Нарочно он ее никому не показывал, Далята как-то сам увидел в пожитках. Вся их жизнь бродячая проходила будто на ладони друг у друга, тут иголки не утаишь.
– Слышь… – Далята пребывал в смущении, совершенно ему не свойственном. – Ты сам-то не носишь… одолжил бы ты мне ее, а? Для игрищ? А то стыдно: вроде решили за меня княжью дочку сватать, а одет я, как холоп последний.
За полгода Коловеевы отроки пообносились, и нарядных дорогих вещей, кроме добычи из Перезванца, ни у кого не осталось. Сорочки свои они стирали в реках, и те приобретали грязно-серый цвет.
– У тебя сукман есть, – напомнил Берест. – С псом крылатым.
За отвагу при взятии перезванской твержи Коловей выделил Бересту и Даляте по хазарскому кафтану с шелковой отделкой: у Даляты на груди красовались звери, вроде псов, только с крыльями, а у Береста и вовсе не пойми кто – вроде свиньи, только с ушами больше головы.
– Так то русский сукман, хазарский, леший разбери, тьфу! Куда я в нем на велик-день пойду, на Купалии? Боги обидятся, удачи не дадут. А твоя сорочка же и сшита на удачу. В ней будет мне счастье.
– Она на мою удачу сшита.
– Разве мы с тобой не братья ныне? Одна у нас удача! Я одолею – и ты будешь в чести.
– Может, Берест сам к Благожитовой дочке свататься хочет? – вступил Мышица. – А ты его удачу перенять норовишь! Если ты сын воеводский, то теперь все тебе одному, да?
– Что ты выдумал, пустолай! – напустился на него Далята. – Я разве набивался? Коловей так решил! Потому что мой отец в славе был. А я… и не хочу вовсе. Что мне в той дочке? Может, она страшная, как медведица!
– Не хочу я ни к кому свататься! – одновременно воскликнул Берест. – Очень мне надо было!
– У него и так невеста есть! – добавил Далята.
– Она мне не невеста!
– Ну, как знаешь. Так чего – не дашь? Осрамимся мы, древляне, перед всеми женихами! – Далята вздохнул. – Жировит небось нарядный явится, что твой змей-летавец в золотой чешуе!
– Да ладно, бери, – вздохнул Берест. – Одна у нас дорожка, одна доля-счастье.
Шаря под лежанкой в поисках своего короба, Берест старался отогнать сожаление. Сам не до конца понимал, почему жаль сорочки – он ее и не надел еще ни разу, случая не было. Но потом понял: из всех его скудных пожитков это была единственная вещь, сделанная женщиной именно для него, сшитая с мыслями о нем. В былые годы – до прошлой осени – каждая ниточка на нем была спрядена материнскими руками, каждый стежок сделан с пожеланиями ему, старшему сыну, лучшей доли. В тот день, когда погиб Малин, Берест ушел оттуда в рубахе и портах. На тот свет людям больше с собой дают пожитков, чем он смог унести из родного дома. Даже гребешка своего не было. С тех пор ему собрали кое-что добрые люди – главным образом там же, в Плеснеске. Но все это было чужое. И хотя он и сейчас не мог придумать, по какому поводу надел бы сорочку Летавы, отдавать ее так же жалко, как если то был бы поминок от покойной матери.
