Форт (ЛП) - Корнуэлл Бернард

— Я помню это, — начал Уодсворт.

— И я рисковал благополучием моей дорогой жены, — горячо прервал его Ревир, — и будущим своих детей, служа делу, которому я безгранично предан, генерал. — Он обернулся и посмотрел на Уодсворта, стоявшего в столпе солнечного света, падавшего из широкой распахнутой двери. — Я с самого начала был патриотом, генерал, и я реальными делами доказал свой патриотизм.

— Никто и не предполагает…

— Нет, предполагают, генерал! — с внезапной страстью воскликнул Ревир. — Они предполагают, что я нечестный человек! Что я стану воровать у дела, которому посвятил всю свою жизнь! Это майор Тодд обвинил меня, не так ли?

— Я не вправе разглашать…

— Вам и не нужно, — язвительно бросил Ревир. — Это совершенно точно майор Тодд. Я ему не нравлюсь, генерал, и я сожалею об этом, как и о том, что майор ни черта не смыслит в том, о чем говорит! Мне сообщили, генерал, что тридцать человек из ополчения округа Барнстабл направлены ко мне для обучения артиллерийскому делу, и я соответственно заказал на них пайки. А потом майор Феллоуз по своим причинам, генерал, по своим веским причинам, задержал этих людей, и я все это объяснил, но майор Тодд не из тех, кто прислушивается к голосу разума, генерал.

— Майор Тодд — человек усердный, — сурово сказал Уодсворт, — и я не утверждаю, что это он выдвинул жалобу, а лишь то, что он в высшей степени рачительный и достойный офицер.

— Выпускник Гарварда, я полагаю? — резко спросил Ревир.

Уодсворт нахмурился.

— Не думаю, что это имеет отношение к делу, полковник.

— Уверен, что не думаете, но майор Тодд все равно неверно понял ситуацию, генерал, — сказал Ревир. Он сделал паузу, и на миг показалось, что его негодование вот-вот разразится с яростью грома, но вместо этого он улыбнулся. — Это не казнокрадство, генерал, — сказал он, — и я не сомневаюсь, что проявил небрежность, не проверив книги, но ошибки случаются. Я сосредоточился на том, чтобы сделать нашу артиллерию боеспособной, генерал, боеспособной! — Он подошел к Уодсворту, понизив голос. — Все, о чем я когда-либо просил, генерал, — это шанс сражаться за свою страну. Сражаться за дело, которое я люблю. Сражаться за будущее моих дорогих детей. У вас есть дети, генерал?

— Есть.

— И у меня. Милые создания. И вы думаете, я бы рискнул именем своей семьи, их репутацией и делом, которому я предан, ради тридцати буханок хлеба? Или ради тридцати сребреников?

Еще будучи школьным учителем, Уодсворт научился судить о своих учениках по их поведению. Мальчики, как он обнаружил, редко смотрели в глаза начальству, когда лгали. Девочек было куда труднее раскусить, но мальчики, когда врали, почти всегда выглядели неуверенно. Их взгляд блуждал. Но взгляд Ревира был тверд, лицо серьезно, и Уодсворт почувствовал огромное облегчение. Он сунул руку под мундир и достал сложенную и запечатанную бумагу.

— Я надеялся, что вы убедите меня, полковник, ей-богу, надеялся. И вы это сделали. — Он улыбнулся и протянул бумагу Ревиру.

Глаза Ревира заблестели, когда он взял предписание. Он сломал печать и развернул бумагу. Это было письмо, написанное Джоном Эвери, заместителем секретаря Государственного совета, и подписанное генералом Соломоном Ловеллом. Письмо назначало полковника Пола Ревира командиром артиллерийского обоза, который должен был сопровождать экспедицию в Маджабигвадус, где ему приказывалось сделать все, что в его силах, чтобы «пленить, убить или уничтожить все силы неприятеля». Ревир перечитал предписание, затем утер щеку.

— Генерал, — сказал он, и голос его дрогнул, — это все, чего я желал.

— Я рад, полковник, — тепло ответил Уодсворт. — Вы получите приказы позже сегодня, но я могу сообщить вам их суть уже сейчас. Ваши пушки следует доставить на Длинную пристань для погрузки, и вы должны взять из общественного погреба столько пороха, сколько вам потребуется.

— На это нужно разрешение Шубаэля Хьюза, — рассеянно сказал Ревир, все еще читая предписание.

— Шубаэля Хьюза?

— Помощника шерифа, генерал, но не беспокойтесь, я знаю Шубаэля. — Ревир аккуратно сложил предписание, затем смахнул слезу и шмыгнул носом. — Мы пленим, убьем и уничтожим их, генерал. Мы заставим этих красномундирных ублюдков пожалеть, что они вообще отплыли из Англии.

— Мы, безусловно, изгоним их оттуда, — с улыбкой сказал Уодсворт.

— Не просто изгоним этих чудовищ, — мстительно произнес Ревир, — мы их перережем! А тех, кого не убьем, генерал, мы проведем через город и обратно, просто чтобы дать народу возможность показать британцам, как им рады в Массачусетсе.

Уодсворт протянул руку.

— Буду рад служить с вами, полковник.

— Буду рад разделить с вами победу, генерал, — сказал Ревир, пожимая протянутую руку.

Ревир проводил Уодсворта взглядом, а затем, все еще держа предписание, словно святой Грааль, вернулся во двор, где Джосайя Флинт подмешивал масло в пюре из репы.

— Я иду на войну, Джосайя, — благоговейно произнес Ревир.

— Я там был, — сказал Флинт, — и в жизни так не голодал.

— Я ждал этого, — сказал Ревир.

— Там, куда вы отправитесь, нантакетской репы не будет, — сказал Флинт. — Не знаю, почему она вкуснее, но, ей-богу, с нантакетской репой ничто не сравнится. Думаете, всё дело в соленом воздухе?

— Командовать артиллерией штата!

— Вы когда-нибудь бывали там, на востоке? Места нехристианские, полковник. Туман да мухи, вот и все, туман да мухи, и от тумана тебя знобит, а мухи кусаются, словно сам дьявол.

— Я иду на войну. Это все, о чем я просил! Шанс, Джосайя! — Лицо Ревира сияло. Он сделал полный триумфальный круг, а затем ударил кулаком по столу. — Я иду на войну!

Полковник Пол Ревир услышал-таки призыв горна, и он шёл на войну.

* * *

Лодка Джеймса Флетчера пробивалась против отлива, подгоняемая попутным юго-западным ветром, который гнал «Фелисити» вверх по реке, мимо высокого утеса Маджабигвадуса. «Фелисити» была небольшим суденышком, всего двадцать четыре фута в длину, с короткой мачтой, на которой с высокого гафеля свисал выцветший красный парус. Солнце красиво искрилось на мелких волнах залива Пенобскот, но позади «Фелисити» стена густого тумана скрывала вид на далекий океан. Бригадный генерал Маклин, восседая на просмоленной груде сетей в брюхе лодки, хотел увидеть Маджабигвадус с воды. Именно таким, каким его впервые увидит враг. Он хотел поставить себя на место врага и решить, как бы он атаковал полуостров, будь он мятежником. Он неотрывно смотрел на берег и снова заметил, как сильно местный пейзаж напоминает ему западное побережье Шотландии.

— Вы не согласны, мистер Мур? — спросил он лейтенанта Джона Мура, одного из двух младших офицеров, которым было приказано сопровождать генерала.

— Некоторое сходство имеется, сэр, — ответил Мур, но рассеянно, словно это была скорее дань вежливости, нежели вдумчивый ответ.

— Деревьев здесь, конечно, побольше, — сказал бригадный генерал.

— Разумеется, сэр, разумеется, — произнес Мур, все так же не обращая должного внимания на замечания своего командира. Его внимание было сосредоточено на сестре Джеймса Флетчера, Бетани, которая правой рукой удерживала румпель «Фелисити».

Маклин вздохнул. Он очень любил Мура, считая молодого человека весьма многообещающим, но также понимал, что любой молодой человек охотнее будет разглядывать Бетани Флетчер, чем вести вежливую беседу со старшим офицером. Найти такую редкую красавицу в этой глуши было удивительно. Ее волосы цвета бледного золота обрамляли загорелое лицо, которому придавал силу длинный нос. Ее голубые глаза были доверчивыми и дружелюбными, но по-настоящему прекрасной ее делала улыбка, способная осветить самую темную ночь. Это была необыкновенная улыбка, широкая и щедрая, ослепившая Джона Мура и его спутника, лейтенанта Кэмпбелла, который тоже пялился на Бетани, словно никогда прежде не видел молодой женщины. Он то и дело одергивал свой темный килт, который ветер поднимал с его бедер.