Врач, который диагностировал шизофрению, будучи верным последователем крепелиновского подхода, объявил меня безнадежной. Позже я узнала, что в случае с биполярным расстройством надежда все же была. Хотя в моем разуме и жизни ничего не изменилось: дело было лишь в формулировке.
Шребер был принудительно и пожизненно госпитализирован в конце XIX века и судился за собственное освобождение, доказывая ценность своих видений. Бук была стерилизована по нацистскому закону о предотвращении наследственных заболеваний и пережила множественные госпитализации. Она дожила до ста двух лет, став страстным критиком исторических несправедливостей и защитником новой, гуманной психиатрии. Оба стали жертвами небрежной, часто бессмысленной и разрушительной терапии. Оба посвятили свои жизни размышлениям о психических различиях и тому, как их оценивать, чтобы создать системы поддержки для нуждающихся. Для Шребера переосмысление безумия было юридической необходимостью. Для Бук это стало потребностью психологической и духовной.
Эта книга рассказывает историю Шребера и Бук и той системы ментальной помощи, которая происходит из идей Крепелина и его идеологических последователей. Нацистские массовые убийства инвалидов, множество которых страдали психическими расстройствами, сегодня забыты. Дэвид Митчелл и Шэрон Снайдер в работе «Культурные контексты недееспособности» утверждают: забвение объясняется тем, что инвалидам как членам «человеческого континуума» не придается четкой ценности. Суды Бук – а она успела пожить и в XXI веке – не могли последовательно доказать, что врачи, совершившие акты евгенического убийства, были неправы. Эта несправедливость преследовала Бук до самой смерти. И ту же несправедливость можно наблюдать сегодня. Вопрос о том, допустимо ли насилие против нейроотличных, бессознательно решается сейчас на улицах, в тюрьмах и больницах каждый день.
Под безумием я понимаю здесь психоз, депрессию, нарушения внимания – любой из тех способов мышления, которые выходят за пределы общепринятого понимания мышления. Даже депрессия создает собственную реальность. Слова «биполярное» или «маниакально‐депрессивное» отражают часть моей правды и дают мне способ говорить о ней. Я переживаю и то, что можно связать с депрессией, и то, что можно отнести к мании. Я говорю «связать» и «отнести», потому что вышеупомянутые термины слишком узкие, чтобы охарактеризовать нечто гораздо более обширное. В ходе размышлений иногда использую формулировку «человек с диагнозом», поскольку диагнозы могут быть произвольными и условными, управляемыми стандартами без стабильных исторических или культурных правил – только теми, что существуют здесь и сейчас.
Я также использую введенный Бук термин «переживающий» – для тех, кто переживает необщепринятое мышление. Определения «нейроотличный» или «нейродивергентный» тоже актуальны, потому что некоторые способы мышления всегда будут более редкими, чем другие. Чем больше вариантов мышления существует, тем богаче наша сознательная экосистема. Это и есть нейроразнообразие. Чем сильнее мышление человека отличается от среднестатистического, тем сложнее ему жить в обществе, причем само общество и усложняет эту жизнь. Это и есть нейродивергентность.
Бук и Шребер – оба из региона Саксония в Германии. Шребер, выдающийся судья, родился в 1842 году и был госпитализирован в среднем возрасте. Бук родилась в 1917 году и была госпитализирована в девятнадцать. Молодая женщина, мечтавшая стать учительницей. Стерилизованная по нацистскому закону для предотвращения наследственных заболеваний, Бук навсегда утратила и свою мечту, и возможность выйти замуж. Лечение Шребера совпало с зарождением евгеники, она пережила худшее проявление этого подхода в современной истории. Вместе с психотерапевтом Томасом Боком Доротея Бук организовала семинары, в ходе которых переживающие и их семьи встречались с врачами, чтобы обсудить и осознать пережитое. Методы Бук основывались на равенстве между пациентом и врачом и на разговоре. Она называла этот процесс «триалогом». Бук и ее коллеги совершенствовали его на протяжении всей совместной работы. Вдохновение пришло из истории восьми заброшенных и залеченных пациентов, госпитализированных в Германии во время одного жаркого лета. Те люди нашли исцеление в разговорах друг с другом. Одна из них, собственно, сама Бук, наловчилась выплевывать лекарства, которые ей надлежало принимать.
Пауля Шребера во время судебного процесса содержали в мрачном человеческом хранилище под названием Зонненштайн в Пирне, Саксония. Несколько десятилетий спустя после его освобождения это место стало одним из центров смертоносной Программы «Т-4», с газовой камерой и крематорием, устроенным в подвале. Ранее, в XIX веке, Зонненштайн был самым просвещенным психиатрическим учреждением в Европе. Вынужденное пристанище Шребера превратилось из вершины науки в бойню менее чем за столетие. Ни одно учреждение в истории психиатрии не переживало такого потрясающего падения с высот.
Шребер провел в Зонненштайне восемь лет, прежде чем дрезденский суд своим беспрецедентным решением, исполненным восхищения к «безумному» истцу, постановил, что тот должен быть освобожден. Позже Пауль писал, что, едва прибыв в Зонненштайн, он почувствовал «вонь трупов». И их голоса подсказали имя этого места: Замок Дьявола.
Нацистская эвтаназия отчасти привела к Холокосту, снабдив этот ужас средствами, персоналом и историей. В 1939 году запустились программы, жертвами которых стали десятки тысяч немцев, убитых в первых в мире газовых камерах. Эвтаназия породила класс работников, в том числе врачей, которые обладали механической и психологической способностью умерщвлять людей в несметных количествах. Первые газовые камеры были устроены в пяти лечебницах и одной бывшей тюрьме. Их называли tötungsanstalts – центрами убийств. Программа «Т‐4» осуществлявшая убийства под маской борьбы с психическими заболеваниями, стала страшной репетицией нацистского истребления евреев, проложив путь эвтаназии в концентрационные лагеря. Медицинская евгеника, по словам одного историка, стала «фасадом, за которым расизм казался респектабельным».
Нацистская машина убийства связала евреев с физическими болезнями и объявила их переносчиками заболеваний наряду с крысами и бактериями – точно так же, как современные антисемиты связывают евреев с COVID-19. В основе нацистских убийств лежала сфабрикованная связь между евреями и «поврежденным разумом». Меня поражает в сегодняшнем возрождении антисемитизма то, насколько его язык напоминает тот, которым говорили о пациентах с нейродивергенцией: «Они не думают и не чувствуют как мы или вообще не имеют настоящих чувств. Истории, которые евреи рассказывают о себе, особенно о том, как им причинили вред, скорее всего, являются выдумками, даже в свете всех доказательств. Им нельзя доверять. И никогда не знаешь, о чем они думают, что планируют или что готовы сделать».
Когда в первой половине XX века американские евгеники планировали умерщвление людей, большинство из них также использовали расу и этническую принадлежность как дополнительный фактор. Точно так же, как немцы в нацистскую эпоху связывали евреев с шизофренией, американские врачи связывали с ней чернокожих. Евгенический натиск в Соединенных Штатах продолжался во время войны и после нее. В 1942 году самый авторитетный американский психиатрический журнал опубликовал дискуссию: следует ли подвергать эвтаназии «ошибки природы» – детей с когнитивными отличиями. Большинство ответило утвердительно. Ранее в списке восемнадцати способов обращения с генетически неполноценными, в основном психически больными, ведущий американский аналитический центр предложил смерть от газа – такая мера значилась под номером восемь. Американский энтузиазм к таким убийствам угас только в пепле нацистской Германии. Немецкий закон 1933 года, который принудительно стерилизовал Доротею Бук, позаимствовал свою формулировку у американского евгеника – гражданина страны, которая на тот момент уже 26 лет занималась стерилизацией.
