Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин

Как только он вернулся, маленького Рено снова начало тошнить. Филипп подставил сыну под подбородок миску, затем вытер ему лицо льняным полотенцем. В нем почти ничего не осталось, кроме желчи.

Было холодно. Он снова разжег огонь в очаге и бросил горсть сухих трав. Воздух был спертый и гнилостный, но он не мог открыть ставни; говорили, что Смерть проникает через окна и двери, и, возможно, это была правда.

Маленький Рено снова уснул. Филипп позвал одну из служанок, велел ей присмотреть за сыном, а сам спустился в часовню.

Вековой ладан въелся в темные камни. Жирный черный дым от разветвленного подсвечника поднимался к своду — темная молитва, летящая на небеса за благословением, — а воск капал на каменные плиты. Две фрейлины его жены шептали новенны статуе Богоматери. Он приказал, чтобы все дамы замка по очереди читали там литании за его сына днем и ночью.

Он отпустил их, велев вернуться после ноны. Когда они ушли, он рухнул на колени на молитвенную скамью. Бронзовое распятие над алтарем, казалось, дрожало в ауре свечей. Он вознес свою мольбу своему жестокому Богу.

«Помоги мне.

Зачем Ты оставляешь меня в живых, лишь чтобы я так страдал? А ведь нет сомнений, Ты благословил меня в битвах большей удачей, чем многих. Трижды я был на волосок от смерти в Утремере, и вот я все еще здесь. Так чего же Ты хочешь от меня? Не оставляй меня в живых лишь для того, чтобы я страдал еще больше. Покажи мне хоть какой-то смысл во всем этом.

Прошу, Боже, не дай ему умереть. Я сделаю все, что угодно. Оставь мне хоть что-то от нее, одну вещь, которую я люблю. Если Ты действительно там, на своих небесах, услышь меня сейчас и исцели его.

Смотри, он всего лишь мальчик. Если хочешь, забери меня вместо него. Ему еще жить и жить, а я свое пожил, по крайней мере, достаточно, чтобы любить, воевать и иметь свой шанс. У него ничего этого не было. Забери меня вместо него. Я готов умереть; эта печаль, что я чувствую, пронзила меня до самых костей. Вот мое предложение. Забери меня и оставь мальчика».

Свечи мерцали на сквозняке, и холодный камень под коленями проникал в кости. Но он остался и молился. Когда дамы вернулись к ноне, его суставы так затекли, что он не мог толком встать. Но он не нашел ответа, и Бог не заговорил.

XXIX

Он не хотел жениться снова. Никто не мог заменить Алезаис в его постели или в его сердце. Но мужчина, благородного он рода или нет, женится не по любви. Брак — для заключения союзов и рождения сыновей. Должен быть кто-то, кто будет вести хозяйство и отчитывать слуг, когда его нет. У него был долг перед своим именем и перед теми, кто называл его своим сеньором.

Не было сомнений, что его новая жена была не только красива, но и способна. Резные гербы на стенах были свежевыкрашены, а на столах лежали белые скатерти. Жизель настояла, чтобы они приложили некоторые усилия и оставили унылое существование, к которому их привели нынешние обстоятельства, ради визита его двоюродного брата, Этьена. Ему отвели почетное место во главе стола, по правую руку от Филиппа. Жизель сидела слева от него, изображая веселье в длинном платье из малинового шелка, с рукавами такими длинными, что они волочились по земле. Две ее служанки придерживали их, когда она ела.

Прекрасная жена. Он просто не мог ее видеть, и в этом не было ее вины.

Этьен выбрал кусочек из рагу и переложил его на свою тарелку, капнув подливкой на полированный дубовый стол.

— Ты не присоединишься к походу Папы против графа Тулузского?

— Я заслужил свое отдохновение на небесах, Этьен. Я провел год в Утремере ради Бога и Иерусалима. К тому же, я не понимаю, как один христианский сеньор может идти против другого христианского сеньора и называть это святым делом. Хотя, уверен, какой-нибудь церковник смог бы мне это объяснить.

— Папа говорит, что граф укрывал еретиков.

— Если граф Раймунд сожжет каждого еретика в южных землях, у него не останется подданных. Если бы Церковь больше думала о душах людей и меньше о десятинах и налогах, к ней, возможно, относились бы лучше в Провансе. А ты что, снова поднимешь боевой клич?

— Я думал явить свое благочестие иным способом. Паломничество в данный момент может быть мудрым шагом.

— Босиком и во власянице?

— Я больше думал о справном коне и послушных шлюхах. Говорят, на женщин в Леоне стоит посмотреть. — Слуги принесли вина, мальчишка пролил больше доброго рейнского на стол, чем налил в их чаши. Этьен наклонился вперед и сказал шепотом, чтобы Жизель не услышала за общим шумом: — Кстати о таких делах, кузен, кто греет твою постель в эти дни? Не жена, если верить слухам.

— Я забочусь о ней, как могу.

— В чем дело? Она достаточно красива. У тебя есть любовница? — Филипп покачал головой. — Ты никогда не был таким угрюмым, Филипп. Когда мы были оруженосцами, ты был весьма похотлив.

— Человек может измениться.

— Ты не можешь вечно оплакивать Алезаис. Она, может, и была приятной женой, но женщина — это всего лишь женщина. Их все время делают новых.

Филипп завидовал своему кузену и жалел его. Турнир, кувыркание в сене со служанкой и хороший ужин — и он счастлив. «Может, дело во мне. Я слишком много думаю, слишком много чувствую». Алезаис, бывало, поддразнивала его из-за этого, а потом говорила, что именно за это она его больше всего и любит. Вмешалась Жизель.

— Что вы тут замышляете?

— Я спрашивал твоего мужа, как поживает маленький Рено.

— Боюсь, он с каждым днем слабеет, — сказала она.

— Мне жаль это слышать. Дети слишком смертны. Вот почему нам нужно их много.

Сам Этьен потерял двух сыновей, прежде чем их отняли от груди. Но он последовал собственному совету и народил еще двоих. Это было разумно. Он знал свой долг перед семьей, перед своими землями.

Жизель отвлеклась на менестреля и захлопала и закричала вместе с остальными, когда тот запел.

— Зачем ты на ней женился? — прошептал Этьен.

— Она на нее похожа, — сказал он.

— Ты женился на второй жене, чтобы она напоминала тебе о первой? Худшей причины для женитьбы я еще не слышал. — Управители Филиппа принесли из кухни жареного лебедя. Он был искусно прикреплен к задней части свиньи. Это вызвало взрывы смеха и аплодисменты гостей. Филипп выбрал лучшие куски пальцами и положил их на тарелку Этьена.

Этьен наклонился ближе.

— Не мое дело вмешиваться в твои дела, но я надеюсь, ты остерегаешься родни Жизели. Ее братья бедны и жадны. У ее отца было слишком много сыновей и слишком мало земли. Они не желают тебе добра.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что они будут только рады, если ты умрешь без наследника. Так что тебе следует позаботиться о том, чтобы они были разочарованы.

После того как ужин закончился и все гости были пьяны или храпели, столы отодвинули к стене и привели труверов и менестрелей, чтобы дамы и молодые оруженосцы могли потанцевать. Филипп оставил своего оруженосца Рено за распорядителя празднеств, и когда Этьен ускользнул с одной из фрейлин Жизели, он поднялся наверх, чтобы посидеть с сыном и подержать его за руку.

XXX

И вот: лекарь, в капюшоне и биретте, стоит в углу комнаты и изучает мочу своего пациента, которую он взбалтывает в деревянной миске. Он нюхает ее, а затем опускает палец, чтобы попробовать на вкус.

— Она слегка вяжущая и темного цвета. Завтра я снова пущу ему кровь.

— Почему не сейчас? — спросил Филипп.

— Он родился под знаком Козерога, а по моим расчетам, сегодня день неудачный ни для кровопускания, ни для очищения.

— Вы и кровь пускали, и очищали, а ему все хуже. Это и вся ваша медицина?

— Я учился в Париже. Лучше меня вы не найдете.

— А я думаю, пора попробовать мне. Убирайтесь. И не возвращайтесь.

— Это Божья кара, — сказала Жизель. — Ты отказался от призыва Папы к оружию. Теперь расплачиваешься.

— Ради всего святого, — пробормотал он. Он попросил еще немного горячей воды для своей ванны, но она не позволила служанке этого сделать; очевидно, не доверяла ей. Было бы, наверное, приятнее, если бы она налила кипяток в ванну, а не вылила все ведро ему на спину. Услышав его рев от боли, она, казалось, лишь больше разозлилась.