Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович

— Нет, — ответил командир полка, — сегодня нам ещё предстоят неотложные дела. Противник только что выбит с позиций, и нам ещё предстоит убедиться, что нет риска внезапного нападения.

Алёша кивнул. Ему не терпелось примерить новые погоны. Полковник понял его состояние:

— А теперь иди. Господин майор, — обратился он к Гусятникову, — проводите вашего нового второго лейтенанта и представьте офицерам батальона…

Полковник напрасно опасался: деморализованные боливийские войска и не помышляли об организации нападения. Отсутствие опыта пагубно сказалось на их состоянии: у вновь набранных в армию неопытных офицеров вследствие постоянных поражений выработался комплекс неполноценности по отношению к противнику, а солдаты думали только о том, как бы поскорее убраться подальше от этих страшных парагвайцев.

Солдаты роты Роберто встретили Алёшу одобрительными криками и хлопками по плечу. Фелипе и Родриго-Шутник, переглянувшись, начали о чём-то шептаться, затем пропали из расположения. Когда спустя час они появились, каждый нёс по пять полулитровых бутылок каньи. Алёша лишь рот разинул от удивления: совсем недавно здесь шли боевые действия, а эти прощелыги уже успели разведать, где можно поживиться алкоголем! А ведь поблизости, кажется, нет ни одной чакры, даже самой захудалой, а вот поди ж ты…

Роберто разрешил солдатам Алёшиного взвода выпить по полстакана каньи. Глядя на их унылые лица и пляшущие в глазах шальные искры, новый второй лейтенант понял, что полустаканом дело не ограничится, но решил вмешаться только в том случае, если кто-то потеряет чувство меры.

— Алёша, тут рядом артиллеристы стоят, — сказал внезапно Роберто, — и у них там в одном дивизионе есть русский офицер. Пойдём угостим твоего земляка.

Он сидел на скамье, которую вытащили из блиндажа в траншею, и чесал брюхо Дону Педро. Молодой ягуар, развалившись на земле, жмурил глаза и довольно ворчал, словно был не самым грозным хищником Южной Америки, а обычным домашним котом. Во время сражения он находился в обозе, где его подкармливали на кухне, а на время затишья Роберто взял своего любимца в роту.

— Что же ты сразу не сказал? — встрепенулся Алёша. — Пойдём, показывай, где артиллеристы стоят.

— Забыл, — смутился Роберто, — хотел тебе ещё днём сказать, да пока Дона Педро у обозников забирал, из головы выскочило. Пойдём, покажу. Возьми две-три бутылки каньи.

Захваченный парагвайцами укреплённый район боливийской армии был плотно оккупирован военными. Артиллерийский полк обосновался вплотную к батальону Гусятникова. Орудия укрыты за земляными капонирами, оборудованными для стрельбы в восточном направлении, несколько часовых с заброшенными на плечо маузерами бродят туда-сюда, подозрительно посматривая на всех, кто проходил мимо них. Алёша и Роберто с верным ягуаром, не обращая на них внимания, прошли по траншее к первому блиндажу артиллеристов. Уже подходя к двери, гости услышали испанскую речь с дичайшим русским акцентом с сильным упором на "о".

Алёша улыбнулся. За время своего европейского бытия ему довелось общаться с уроженцами самых разных областей Российской империи, вырванными вихрем гражданской войны из родных мест. Мог легко узнать мягкий кубанский говор и цокающий архангельский. Москвичи тянут гласные, а сибиряки, напротив, гласные звуки, стоящие рядом в окончаниях глаголов, проглатывают. Речь же, которую он слышал за дверью блиндажа, явно принадлежала уроженцу Поволжья, и даже то, что он говорил на неродном языке, не отменила привычку выделять в речи звук "о" и растягивать слова. Хотя в испанском языке тоже принято тщательно произносить гласные звуки, особые интонации говорившего явно сигнализировали: Алёша слышит уроженца Российской империи.

Придержав Роберто, он толкнул дверь и первым вошёл в блиндаж.

— Здравствуйте! — произнёс Алёша по-русски.

В блиндаже за сколоченным из струганых досок столом сидели двое. Один, несмотря на светлые глаза, явный парагваец с тоненькими, по моде, усиками и погонами лейтенанта, лет двадцати с небольшим. Другой — с разъезжающимся в приветливой улыбке ртом капитан — хорошо за тридцать, могучие плечи, нос картошкой на широком лице, глаза цвета весеннего неба и пшеничные волосы — протянул для приветствия руку, произнеся по-русски:

— Здравствуй, земляк.

Алёша пожал его широкую ладонь с толстыми и крепкими пальцами человека, привыкшего к физическому труду, и протянул для приветствия ладонь парагвайцу, но пожать руку не успел. Глаза капитана округлились, и он, глядя на дверь, выхватил из кобуры револьвер. Алёша оглянулся: в блиндаж входил, оглядываясь по сторонам, Дон Педро.

— Стой, стой! — закричал Алёша. — Это наш ягуар! Не стреляйте!

Вслед за животным в блиндаж протиснулся всем своим немалым телом Роберто… Спустя несколько секунд все хохотали, а Дон Педро, улёгшись на пол блиндажа, зевал, обнажая свои ещё не слишком большие клыки.

Как оказалось, лейтенант Альфредо и его русский друг Владимир отмечали взятие боливийских позиций, укрывшись в блиндаже от внимания старших офицеров. Когда они узнали, по какому случаю их посетили соседи-пехотинцы, то разразились поздравлениями. Владимир действительно оказался бывшим жителем Симбирска.

— Отец мой с Лениным в гимназии учился, — откровенничал он, — и даже в одном классе. Говорил, хороший был человек. А я самое окончание мировой застал, на службу пошёл уже после Февраля [57]. Сначала снаряды подносил, потом выучился, стал наводчиком. Офицерское звание получил. На войне со званиями не задерживается. Потом у Каледина, Деникина, Врангеля. Галлиполи [58], Югославия. С началом Чакской войны перебрался сюда. Вот воюю.

— Интересный у вас язык, — произнёс по-испански Альфредо, — в нём много твёрдых согласных, поэтому он звучит угрожающе. Я считаю, что язык отражает душу народа. Наверное, поэтому вы, русские, хорошо воюете.

Он немного подумал и добавил, улыбнувшись:

— Кажется, я перепутал причину и следствие. Скорее, язык такой, потому что вы, русские, суровый народ и хорошо воюете.

Алёша посмотрел на него: кого-то лейтенант ему напоминал. Но где он мог видеть этого парагвайца? Не в "Надежде" же. Может, в какой-нибудь чакре неподалёку от колонии? Парагваец тоже внимательно смотрел на него, словно пытаясь что-то вспомнить. В блиндаже повисла пауза, потом Альфредо хлопнул себя по коленкам и радостно воскликнул:

— Сентябрь тридцать второго, Асунсьон, обоз с ранеными из Бокерона. Помнишь?

Ну конечно же! Алёша ясно вспомнил тот день, когда он впервые ступил на парагвайскую землю, и первое, что увидел — повозки с ранеными солдатами, которых привезли в Асунсьонский госпиталь. И среди них — юный второй лейтенант, альфарез, попрощавшийся с ним словами: "Мы победим!" Они вторично обменялись рукопожатиями, теперь — словно старые знакомые.

— Ты уже офицер, — радостно сказал Альфредо, — сразу видно, что воюешь хорошо. При первой встрече я был вторым лейтенантом, а теперь второй лейтенант — ты, хотя год с небольшим назад был лишь маленьким мальчиком, который плохо говорит по-испански. Хотя, знаешь, мне уже тогда показалось, что ты не останешься в стороне, когда Парагвай воюет. Для этого ты слишком проникаешься чужими проблемами, чужой болью. Это очень христианское чувство. Ведь не просто же так ты подошёл к повозкам, на которых везли раненых солдат.

— Он очень хороший боец, — вмешался в разговор Роберто, — и офицерские погоны получил только сегодня. И у нас с собой канья и копчёная ветчина.

— Так что ж мы сидим? — оживился Владимир. — Чтобы новое звание не задерживалось, надо хорошо обмыть старое.

— Оно ещё состариться не успело, — смутился Алёша, — хотя согласен, давайте выпьем.

Они с Владимиром, не сговариваясь, перешли на испанский, даже если обращались друг к другу. Оба уже вполне неплохо знали его, да и разговаривать на языке, который понятен не всем присутствующим, оба считали неэтичным.