Непорочная вдова (ЛП) - Холт Виктория

Вспоминая те ранние дни, она проговорила про себя: «Испанский пригодится, когда прибудет инфанта... если инфанта вообще когда-нибудь доберется до нас».

Ох уж эти королевские браки! Разве можно быть уверенным, что они состоятся, пока своими глазами не увидишь обряд венчания? Уж ее-то брак с дофином так и не случился; она помнила тот день, когда в Вестминстерский дворец пришла весть, что Людовик просит для своего сына руки Маргариты Австрийской.

Елизавета помнила ярость отца; помнила, как горячая кровь приливала к его лицу, как наливались ею глаза. Вскоре он умер — и некоторые шептались, что причиной тому был гнев, вызванный этой вестью.

С тех пор она страшилась подобных чувств. Ибо то было началом бед. Отец умер, дядя захватил корону, а она сама с матерью и родными искала спасения в Вестминстерском убежище, откуда у них забрали ее маленьких братьев, чтобы заточить в Тауэр — тот самый Тауэр, где она сидела сейчас. Где-то здесь покоились тела двух юных принцев, таинственным образом исчезнувших из своих покоев. Она так живо помнила их, своих маленьких братьев, которых так нежно любила. Что же с ними стряслось? Они стояли на пути к трону. На пути ее дяди Ричарда? Или на пути ее мужа, Генриха?

Она не смела думать об их участи.

Все это случилось так давно. Дядя Ричард, некогда помышлявший взять ее в жены, нашел свою смерть в битве при Босворте; началась эпоха Тюдоров.

Именно казнь мастифов заставила ее погрузиться в мысли о прошлом. В этом поступке сквозил предательский страх мужа, его решимость показать всем, кто осмелится восстать против него, какая кара их ожидает.

За этими раздумьями и застал ее Генрих. Она знала: он пришел, чтобы узнать, что она чувствует после случившегося на арене, хотя прямо он об этом не спросит. Он никогда не спрашивал ее совета или мнения. Он твердо решил, что она должна оставаться лишь его консортом. Это стремление сохранить собственное превосходство сквозило во всем. Елизавета видела в этом слабость, которую он пытался скрыть за напускным высокомерием.

— Ты отдыхаешь? — спросил он.

Он явился к ней без доклада. Даже сейчас это немного удивило ее — ту, что помнила пышные церемонии, которыми окружал себя ее отец.

Она подала ему руку, и он поцеловал ее без особого изящества.

— Жара на арене была невыносимой, — сказала она. — В какой-то миг я испугалась, что Артуру станет дурно.

Король нахмурился.

— Здоровье мальчика оставляет желать лучшего, — произнес он.

Королева согласилась.

— Зато юный Генрих, — пробормотала она, — с каждым днем все больше походит на моего отца.

Королю это польстило; ему нравилось, когда напоминали, что дедом его сына был Эдуард IV. Но он не желал, чтобы Елизавета заметила, сколь велика его гордость, а потому сказал:

— Будем надеяться, он не унаследует пороки твоего отца.

— У него было много добродетелей, — тихо возразила Елизавета.

— Добродетели давали ему силу бороться за трон; они привлекали людей на его сторону. Но погубили его именно пороки. Будем надеяться, юный Генрих не будет столь падок на хорошую еду, вино и, прежде всего, на женщин.

— Генрих о себе позаботится. Меня тревожит Артур.

— Скоро здесь будет инфанта, и мы отпразднуем свадьбу. — Генрих потер руки, и его суровое лицо вдруг озарилось улыбкой.

Елизавета знала, что он мысленно подсчитывает приданое инфанты и поздравляет себя с тем, что нельзя было заключить более выгодного союза, чем с Испанией.

Генрих повернулся к королеве.

— С Фердинандом нужно держать ухо востро. Не уверен, что ему можно доверять. Он постарается все устроить к собственной выгоде.

— Ты тоже проницателен, — напомнила ему жена.

Генрих кивнул.

— Мне было жизненно необходимо взращивать в себе проницательность. Я буду весьма доволен, когда приданое окажется у меня, а брачный обряд свершится.

— Похоже, нашу инфанту задерживает не отцовская дипломатия, а погода.

— Ах, погода. Ветры в Бискайском заливе непредсказуемы даже летом.

— Каковы последние вести о ее путешествии?

Король заколебался. Он ни с кем не делился подобной информацией, даже со своими министрами. Но не будет вреда, если он расскажет ей, как продвигается путь инфанты.

— Я слышал, ее эскадра все еще в Ларедо, в порт которого она была вынуждена вернуться из-за штормов. Мне кажется, Фердинанд и Изабелла намеренно держат ее там, чтобы оттянуть ее прибытие в Англию.

— Несомненно, королеве-матери тяжело расстаться с дочерью.

Король нетерпеливо хмыкнул.

— Эта девица должна стать принцессой Уэльской. Я полагал, их должна огорчать задержка не меньше нашего.

«Многого он не понимает, — подумала Елизавета, — и никогда не поймет». Этот ее муж был лишен чувств, если не считать амбиций.

— И все же, — пробормотала королева, — я слышала, что королеве Изабелле не хочется терять дочь.

— А еще говорят, что она великая королева!

Генрих задумался; он вспоминал слухи об отношениях испанских короля и королевы, с которыми его семья вскоре должна была породниться. Говорили, что Изабелла ни на миг не забывает, что она королева Кастилии и старшая в этом королевском союзе. Генрих, бросив быстрый взгляд на свою королеву, в очередной раз возблагодарил судьбу, даровавшую ему такую жену.

В минуту откровенности он произнес:

— Думаю, некоторых наших подданных слегка шокировало повешение предателей.

— Четырех псов? Думаю, многих.

— А тебя?

Он так редко позволял чему-то личному просочиться в их отношения, что она на миг опешила.

— Я... я была удивлена.

— Смерть не из приятных, — сказал король. — Полезно время от времени напоминать об этом честолюбцам.

Он улыбался, но улыбка его была холодной. Он уже собирался сказать ей, что намерен отправить в Ларедо английского моряка — лоцмана из Девона, который без проволочек приведет флот испанской инфанты в Англию, но передумал.

Елизавета осуждала его поведение, а он не потерпел бы критики ни от мужчины, ни от женщины.

Он сказал:

— Государственные дела требуют моего внимания. Сегодня ночью я приду к тебе.

Она покорно склонила голову, но ей было страшно. Неужели снова беременность, снова ребенок, который, скорее всего, никогда не доживет до зрелости?

Казалось, совсем недавно умер маленький Эдмунд. Сердце разрывалось, когда они жили совсем недолго, а ты успевала их полюбить. Прелестное дитя, Эдмунд, но перенести столько мук, столько боли, а затем произвести на свет болезненного ребенка, за которым следишь с тревогой, пока не наступает очередная утрата!

«Я слишком стара, слишком слаба, чтобы снова рожать», — подумала она. Но вслух ничего не сказала. Какой прок жаловаться ему — говорить: «Я подарила тебе шестерых детей, четверо из которых живы. Разве их недостаточно?»

Его ответ был бы холоден и по существу. Королева должна рожать детей до тех пор, пока это возможно. Таков ее долг.

Вспоминал ли он когда-нибудь, гадала она, о Кэтрин Ли, ее собственной фрейлине? Если и вспоминал, даже Кэтрин об этом не знала. Она сомневалась, был ли Генрих неверен ей хотя бы в мыслях.

Она вышла замуж за странного, холодного человека; но, по крайней мере, у нее был верный муж. Генрих вступал в плотскую связь лишь с одной целью: ради произведения потомства; а зачинать детей с кем-либо, кроме законной жены, по его мнению, было действием излишним.

Временами королеве Англии хотелось отбросить достоинство и рассмеяться в голос; но то был бы истерический смех, а королева была не более склонна к истерикам, чем ее муж.

Поэтому она склонила голову и сказала себе, что должна сообщить своим дамам: эту ночь король проведет в ее постели.

БРАКОСОЧЕТАНИЕ АРТУРА, ПРИНЦА УЭЛЬСКОГО

Инфанта стояла на палубе, глядя, как тают вдали очертания испанского берега.

«Увижу ли я его вновь?» — гадала она.

Донья Эльвира Мануэль — суровая, даже грозная дуэнья, которую королева Изабелла приставила к инфанте и ее фрейлинам, — тоже взирала на удаляющуюся землю; но Эльвира не разделяла скорби инфанты. С отъездом из Испании начиналось время ее владычества, а Эльвира была женщиной, страстно любившей власть.