Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович

Боливийцы в бою пытались убить его солдат, да и самого Алёшу. Это как считать? Доказали они своим поведением, что являются злыми? Формально — да. Но сейчас, глядя на пленных, Алёша их таковыми не ощущал. Обычные люди, которые ничем не хуже солдат его взвода. Да и он ведь пытался убить тех, кто сейчас сидит неподалёку под охраной его бойцов, которые, без сомнения, откроют огонь, если почувствуют опасность. Тогда выходит, с точки зрения боливийских солдат, злом является он, Алёша? Но это ведь невозможно! Получается, зло — понятие относительное? И это тоже невозможно. Зло — это зло! Чёрт, сатана, дьявол — безусловное, абсолютное зло. А с точки зрения чертенят из пекла как будет?

Запутавшись в рассуждениях, Алёша стал просто смотреть на костёр. Уже совсем стемнело, огонь догорал — в нём больше не было необходимости.

— Минут через десять — пятнадцать ужин будет готов, — произнёс повар, пробуя похлёбку.

Роберто молча сидел, посасывая через трубочку тере-ре — напиток, к которому за время боевых действий пристрастились все бойцы, в том числе и Роберто с Алёшей. Терере представлял собой тот же мате, только заваривали его не горячей, а холодной водой. На передовой разводить костёр для нагревания воды было опасно, поэтому солдаты нашли выход из положения, заливая измельчённые листья падуба холодной водой.

Рядом с Алёшей опустился на землю человек в военной форме. Возрастом значительно старше солдат из роты Роберто, и лицо его было незнакомо. В левой руке он, как и Роберто, держал калебас и посасывал через деревянную трубочку терере. Впрочем… над калебасом поднимался хорошо видимый в угасающем свете костра пар. Выходит, он заварил содержимое горячей водой, но как? Костёр в расположении роты Фернандеса лишь один, а незнакомец только что подошёл, следовательно, нагреть воду он мог где-то в другом месте.

И тут Алёша внезапно осознал, что военная форма на незнакомце — боливийская! У него округлились глаза и правая рука метнулась к поясу, где в ножнах толстой кожи висел факон. Он уже наполовину вытянул клинок из ножен, как на его руку легла тяжёлая ладонь Роберто. Фернандес смотрел на Алёшу, чуть улыбаясь:

— Он не опасен.

— Но как он подошёл к костру? — взволновано спросил Алёша. — Он ведь мог убить часовых и устроить побег.

— Он не опасен, — повторил Роберто. — И миновать часовых он смог совершенно просто. Ему это не сложно.

— Но кто… Почему? — сбился с мысли Алёша, в сознании которого не укладывалось, что Роберто, всегда предусмотрительный и осторожный, на этот раз ведёт себя так легкомысленно.

Роберто посмотрел на боливийца:

— Думаю, он сейчас сам всё объяснит.

Алёша повернул лицо к пленному и стал рассматривать его. Лет сорока пяти — пятидесяти, среднего, судя по всему, роста, среднего сложения. Лицо морщинистое, словно печёное яблоко. Алёша никогда не видел воочию печёных яблок, зная о них лишь по рассказам родителей, но почему-то подумал, что это определение лучше всего подходит к описанию лица боливийца.

И глаза. Большие, тёмно-карие, необычные по очертанию для гуарани, но не это было главным. Там, в глубине его глаз, находилось нечто, названия чему Алёша не знал. Что-то неуловимое, неописуемое и неизвестное, что могло нести как угрозу, так и благо. Ощущение мощи и материальности во взгляде пленного боливийца было настолько сильным, что Алёше даже показалось, что по его лицу провела крылом птица — крылом большим и могучим, под мягким оперением которого скрывался стальной каркас.

— Ты чужой, но ты чувствуешь, — произнёс боливиец. — Не все гуарани умеют чувствовать. А тебе это дано от рождения. Оставайся, не уходи.

— Я и не думал уходить, — ответил Алёша и посмотрел на Роберто.

Казалось невероятным, что пленный говорит такие слова, а Фернандес не заставляет его умолкнуть и убраться под охрану часовых. Самым странным было поведение Дона Педро. Молодой ягуар отличался крайней привязанностью к Роберто, а из его окружения выделял Алёшу, словно чувствуя, что хозяин относится к нему по-дружески. К другим солдатам роты Фернандеса животное было безразлично, никогда не проявляя неприязни, но не допуская и фамильярности. Но стоило поблизости появиться чужакам, ягуар издавал короткий утробный рык и начинал поигрывать хвостом, демонстрируя лёгкое раздражение. Этого всегда хватало, чтобы нежелательные посетители торопились удалиться на безопасное расстояние. Но на боливийца Дон Педро не реагировал никак. И это было невероятно!

— Ты хотел что-то сказать нам? — спросил Роберто, внимательно глядя на недавнего врага.

— Я такой же, как и ты, — произнёс боливиец.

— Я вижу, кто ты. Но я католик.

— Это не зависит от того, какую религию ты исповедуешь. Твой друг не католик, но он такой же, как ты. Религиозные различия не мешают вам быть друзьями.

— Откуда ты… — Начал Алёша, но Роберто сделал повелительный жест рукой, и он замолчал.

— Мне горько, что гуарани убивают друг друга, — сказал боливиец. — Нас разобщили, внушили, что быть боливийцем или парагвайцем важнее, чем быть гуарани. И заставляют убивать братьев.

— В Парагвае почти все говорят на нашем языке, — ответил Роберто, — мы заслуживаем называться страной гуарани. А что-то изменить нам не дано…

— И это я слышу от потомка героического Сепе Тиаражу? — удивлённо поднял брови боливиец.

— Что? — смутился Роберто. — Откуда ты знаешь, что…

И замолчал. Алёша впервые видел его настолько обескураженным.

— Догадаться было нетрудно, — ответил боливиец. — Едва увидев, как слушается тебя эта большая кошка, земное воплощение Небесного Ягуара, я понял, что ты не простой воин. Ягуары не подчиняются тем, кто не умеет говорить с духами.

— Я никогда не говорил с духами.

— Но ты можешь это сделать, — кивнул боливиец, — тебе надо только вспомнить.

Роберто молчал, не зная, что сказать. Воспитанный в католичестве, он вместе с тем впитал легенды, мифологию и историю своего народа. Да, он потомок неистового Сепе Тиаражу, почти двести лет назад возглавившего борьбу против испанопортугальского альянса и погибшего за три дня до жестокого разгрома объединённого войска гуарани. Но об этом не знал никто, даже Алёша. А пленный боливиец знает. Откуда?!

— Ягуар был покровителем семьи Тиаражу, — сказал боливиец, — и духи подтвердили, что я не ошибся.

— Когда ты говорил с духами? — спросил Роберто. — Я знаю, для этого надо пить какое-то снадобье, произносить некие слова. Это очень долго и получается не у всех даже сильных шаманов. А в плену у тебя не было такой возможности.

— Шаманы бывают разными. Одни ходят длинными тропами, другие — короткими. Моя тропа имеет длину в два шага. А вот это, — он указал на калебас, — помогает мне говорить с духами легко.

— Что это? — заинтересованно спросил Роберто и склонился, чтобы понюхать поднимающийся над калебасом пар.

Когда он выпрямился с недоумённым выражением лица, Алёша тоже вдохнул носом испарения, поднимающиеся из разрисованной причудливыми узорами горлянки боливийца. Запах оказался совершенно незнакомым. В калебасе совершенно точно был не мате!

— Что это? — спросил Роберто.

— В то время когда царит мир, мы берём это у наших соседей кечуа, — ответил боливиец. — А они берут у своих собратьев, которые живут вдалеке, в постоянно влажных лесах Амазонии. Кечуа называют этот напиток аяуаска [63]. Тебе надо его выпить. И твоему другу тоже.

— Зачем?

— Чтобы вспомнить.

— Что вспомнить?

— Всё.

Боливиец протянул ему калебас с торчащей из него бомбильей. Роберто, поколебавшись, взял напиток. Его одолевали сомнения. С одной стороны, он всё же опасался, что ловкий шаман просто заговаривает ему зубы, чтобы заставить выпить пьянящий состав и, воспользовавшись тем, что командир уснёт, бежать. Но зачем? Солдаты сдавались в плен с явным облегчением, в этом он уверен. Да и действительно, он верно сказал, что Роберто — потомок великого Тиаражу. И узнать ему об этом, кроме как от духов, было неоткуда. А для шамана дела земные, да ещё не касающиеся людей его племени, имеют мало значения.