Но вот Колояр и Соломка принесли гусли. Боян проковылял к лодье покойного и уселся на кошму под самым бортом, там, где Черниге было бы лучше всего его слышно, если бы звуки этого мира еще до него доносились. И сама душа воеводы, наверное, невидимою птицей сидела сейчас на высоком штевне и прислушивалась. Клубы дыма, уносимые ветром от берега в море, вихрились над носом лодьи с резной головой сокола, и Мистине вдруг померещилось, будто он и правда видит там белую птицу с человеческим лицом…
По знаку Ингвара гриди уняли шум. Боян провел пальцами по струнам, и у каждого возникло удивительное чувство – будто тьму прорезали солнечные лучи, невидимые очам, но ощутимые сердцем.
– Я принесу в жертву мертвому и его новым владыкам другую деву, куда лучше этой, – сказал Боян, и все стоявшие вокруг сомкнули ряды теснее, чтобы как можно больше людей могли его расслышать. – Да усладится слух твой, Царь Морской, песней во славу твою, сложенной дедами нашими!
Была у матери дочка,
Гостилюба, кровинка родная.
Мать ее в зыбке качала,
Качала и песни пела.
Росла она, возрастала,
Вошла в девичий возраст.
Могла хозяйничать в доме,
А мать ее не пускала,
Ни по воду, ни к скотине.
Девушки мать хвалилась
У моря пред рыбаками,
Что растит красоту-девицу
Ясного солнца пригожей,
Вдвое месяца краше…
Удивительно, как нежно звучал низкий голос Бояна, рисуя красоту девы. И настоящее чудо творил он с каждым слушающим. Стоя на песке перед лодьей у моря, каждый ощущал себя где-то в другом месте – светлом, теплом, чистом, как цветущий луг ранним летним утром. Никто уже не видел той тощей девчонки в черно-красной плахте, что сидела у ног покойного в лодье – перед каждым сияла иная дева, прекрасная, как солнце, в лучах золотых прядей, с глазами небесной синевы…
Шли рыбаки по морю,
Громко спевали песни
Про красоту-девицу,
Что вдвое месяца краше,
Яснее светлого солнца.
Услышал рыбацкие песни
Могучий Морской Владыка.
Услышал и стал печален,
Нахмурил чело свое грозно.
Вскипели тут пенные волны
От гнева Морского Владыки.
Три дня бушевало море,
Гнало высокие волны,
Губило лодьи морские,
Билось о белые скалы.
Собралися мудрые старцы,
Держали совет и сказали:
Гневен Морской Владыка,
Желает и требует жертву.
Положено Князю Морскому
Раз в девять лет – по деве.
Голос певца изменился: в нем зазвучали грозные завывания бури, низкий шум валов, дробящихся о скалы, крики чаек, треск ломаемых весел. Каждый нахмурился, затаил дыхание, видя бурлящее море перед собою. И пробирало холодом от ожидания: вот-вот морской владыка явит себя взорам и назовет причину своего гнева…
Мать как-то пошла за водою,
Оставив одну Гостилюбу.
Вышла девица из дома,
Села у синего моря,
Звонкую песню запела.
Вскипело синее море,
Погнало высокие волны,
Ударило в белые скалы.
Глядит пред собой Гостилюба
И видит великое чудо:
Стоит перед нею владыка
Златые кудри по пояс,
В руках золотые стрелы
И лук с золотой тетивою.
Слова говорит ей такие:
Душа моя, красная дева,
Давно я тебя поджидаю.
Положена дань мне от веку,
Раз в девять лет – по деве.
Славен я всякою силой:
Когда заиграю на гуслях,
Пляшут волны морские,
А вихри им подпевают.
Златые мечу я стрелы
Быстрее буйного ветра,
В кого попадут мои стрелы,
Тот занеможет немедля.
Есть у меня источник,
Девы его охраняют,
Кто выпьет воды волшебной –
Тот будет здоров и молод.
Любимцев своих награждаю
Великим я жалую даром:
Кто мил мне, умрет в расцвете,
Без дряхлости в тяжких недугах.
По глади синего моря
Я мчусь на конях проворных,
Как ветер несутся кони
По морю, ровно по суше.
Живу я в богатом чертоге,
В глубинах синего моря,
Бесчисленны в нем палаты,
Красного золота утварь,
Белого серебра двери,
Скатного жемчуга окна.
Три сотни белых баранов,
Три сотни черных овечек
На стол подается в палатах,
Где гости мои пируют.
Всем изобилен чертог мой,
А только в нем нет хозяйки.
Тебя я избрал, Гостилюба,
Княгиней морских чертогов,
Будешь ты жить со мной
В глубинах синего моря.
Трудно было дышать, грудь сжимало от смеси восторга и ужаса: в глаза каждому смотрели золотые очи морского владыки. Сквозь легкие колебания прозрачных волн было видно, как тянутся вдаль золоченые палаты, сияют жемчужные окна, искрится самоцветами посуда на столах. Это потрясало – и в то же время казалось пугающе знакомо. Как будто в младенчестве каждый видел эти палаты, эти столы с пирующими гостями и самого хозяина, но был унесен оттуда так давно, что все забыл… А теперь вспомнил и вновь узрел потерянную родину.
Вскрикнула громко дева
И быстро бежать пустилась.
Едва она оглянулась,
Как видит великое диво:
Исчез златокудрый владыка,
И змей перед нею двуглавый,
Одет золотой чешуею,
Венцы на главах сверкают.
Змеяка за девой мчится,
Златые свивает кольца.
Бежала дева близ моря,
До белой скалы высокой,
Настиг ее здесь змеяка
И рухнул с ней в синие волны.
И стала жить Гостилюба
В глубинах синего моря,
В богатом чертоге царском
Женою Морского Владыки.
Поют дунайские девы
Славу красе Гостилюбы,
Отроки славят владыку,
А кто услышал – пусть помнит.
