Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин

— Мой отец, — когда он был жив, да хранит его Господь, — говорил мне, что если человек может обрести покой, перекрестившись, то так и следует делать. И он говорил, что если завтра придет кто-то другой и скажет, что это должен быть не крест, а круг, то пусть будет круг. Это еретик, сударь?

Филипп рассмеялся.

— Твой отец был практичным человеком.

— Он был лудильщиком, сударь, и на все руки мастером.

— И к любой религии тоже. Но это Лион, юный сударь. Я сдержал свое слово. Теперь ступай своей дорогой, и удачи тебе.

Лу слез со спины огромного боевого коня, но все еще цеплялся за одно стремя.

— Не возьмете ли вы меня с собой, сеньор? Я мог бы быть полезен.

— Для чего? — сказал Рено. — Как пристанище для вшей? Пошел прочь. Мой господин оказал тебе достаточно милости.

Филипп пришпорил коня, и мальчик вскоре затерялся в толкающейся толпе.

*

Пока его воины баловались разбавленным пивом в одной из таверн у главной площади, Филипп нашел церковь и вошел внутрь. При всем его показном безверии, он вовсе не был безбожником, несмотря на всю свою браваду. Разве не в том была суть его путешествия, чтобы вымолить у Бога милость?

Массивные железные подсвечники освещали мрак церкви, как дневной свет. Святые, нарисованные на колоннах, выглядели почти веселыми.

Он нашел статую Девы, упал на колени и прошептал:

— Ave Maria, gratia plena… — Затем он произнес молитву, как делал всегда, за своего сына. Возможно, он больше не верил ни в пап, ни в крестовые походы. Но он все еще верил в чудеса и надеялся, что одной этой веры будет достаточно.

К исповедальням тянулись рваные очереди, в церкви было так много народу, что едва хватало времени прошептать покаянную молитву и сунуть свою лепту в руку священника, как подходил черед следующего тайного грешника. Священные войны и вправду были хороши для дела, как и говорили трактирщики.

Когда он выходил из церкви, поднялась суматоха. Какой-то бюргер в меховой куртке и шелках размахивал в воздухе надушенным платком и, казалось, вот-вот упадет в обморок. Двое его слуг держали маленького оборванца, и один из них высоко поднял бархатный кошелек.

— Он здесь, сир! — крикнул он. — Мы его крепко держим!

Филипп сбежал по ступеням и встал между бюргером и его людьми. Их удивление быстро сменилось тревогой. Им сразу стало ясно, что Филипп — рыцарь, и с ним лучше не связываться.

— Отпустите его, — сказал Филипп и схватил Лу за волосы, заявляя на него свои права.

— Но, сеньор, он вор. Он украл у нашего господина…

Филипп обернулся на него.

— Если ты собираешься обращаться к барону и рыцарю, ты будешь делать это на коленях и понизив голос. — Его рука легла на меч. Мужчина отступил.

Таща за собой визжащего Лу, Филипп подошел к бюргеру и бросил в его сторону серебряную монету.

— За ваше беспокойство, сударь. Он больше не доставит вам хлопот.

Он оттащил Лу прочь.

— Ты, похоже, твердо решил лишиться ушей, мальчик. Мне следовало бы позволить им посадить тебя в колодки для урока.

— Ай, вы мне больно делаете!

— Мне следовало бы сделать тебе еще больнее. Искусство вора — не попадаться. Тебе этого никто не говорил?

— Куда вы меня тащите? Ай…

Филипп почти дошел до таверны, когда отпустил мальчика. Лу картинно пригладил волосы, а затем попытался его пнуть. Филипп покачал головой.

— Хорошо, можешь пойти с нами. По крайней мере, пока не научишься заботиться о себе лучше, чем сейчас.

Лу ухмыльнулся.

— Вы это серьезно, сеньор?

— Я никогда не говорю того, чего не имею в виду. — Он поднял глаза и увидел Рено, стоявшего у таверны и наблюдавшего. Его оруженосец покачал головой. «Ты об этом еще пожалеешь», — казалось, говорил его взгляд.

XLV

Сен-Ибар

Два дня ушло на то, чтобы зашивать раны на лошадях и людях, подсчитывать потери и изучать географию унижения. Жиль сидел в своем шатре и не выходил. Отец Ортис проводил дни, распевая псалмы под деревом. Жара была гнетущей; стрекот сверчков сводил с ума. Сен-Ибар, этот слабый городишко-крепость, пошатнул их веру. Нормандия думала, что все будет проще.

На второй вечер Жиль созвал совет, и отца Ортиса с Симоном вызвали в его шелковый шатер вместе с его рыцарями и оруженосцами. Присутствовал еще один человек, которого Симон не узнал, — щуплый мужчина с аккуратной черной бородкой. Он сидел в углу, на единственном другом стуле, одетый в цвета дома Тренкавелей и с выражением полного ужаса на лице.

Ночь тяжело дышала; воздух лип к коже, а кусачие насекомые делали всех раздражительными. Жиль сидел в кресле перед столом на козлах, на котором лежала большая карта, прижатая по углам маленькими камнями.

— Господа, позвольте представить вам мсье Робера Марти, до недавнего времени байля Сен-Ибара. Ночью, зная, что его долг — перед Богом, а не перед своим еретическим сеньором, он тайно покинул город и явился к нашим часовым, а они привели его ко мне. Он желает показать нам путь внутрь каструма.

— Слава Богу, — сказал отец Ортис.

— Можем ли мы ему доверять? — спросил кто-то, ночной дьявол с одним глазом и рыжей бородой. Его звали Гуго де Бретон, и он был самым доверенным лейтенантом нормандца. Он хрустнул костяшками пальцев, играя на публику и усиливая угрожающий вид, придаваемый ему увечьем.

Жиль повернулся к Роберу.

— Можем ли мы вам доверять?

— Я отдал себя в ваши руки. Думаете, я бы сидел здесь, если бы собирался вас обмануть? Я знаю, в чем заключается мой долг доброго католика.

— Правда в том, что он видел, что мы сделали в Безье, — сказал Гуго де Бретон. — Он обделался со страху.

— Он теперь один из нас, — сказал Жиль, как снисходительный отец. Он встал и указал на карту, разложенную на столе. — Он принес нам это, карту Сен-Ибара. Он хочет, чтобы мы знали, что есть еще одни ворота, прямо здесь. — Он постучал по бумаге указательным пальцем. — За ними есть тайный ход, который ведет под каструм и вверх к донжону. Робер проведет нас туда. Гуго возьмет половину наших войск и войдет этим путем, чтобы на этот раз мы могли захватить ворота изнутри. Но мы должны сделать это сегодня ночью, прежде чем Робера хватятся. Если они поймут, что их предали, они затопят ход.

— Для чего используется этот ход?

— Это спасательный туннель, который они использовали в прошлом, когда их осаждали люди графа Тулузского. Большинство жителей деревни ушли этим путем после нашей первой атаки. Внутри осталось лишь несколько солдат. Они планируют подождать еще день, а затем тоже бежать.

— Почему он нам это рассказывает? — спросил Гуго.

Жиль бросил Роберу кошелек.

— Он знает, какому господину лучше служить.

— Тот, кто предал однажды, предаст и дважды.

— Как только он проведет нас к воротам, он останется заложником здесь, в лагере. Он знает, что случится, если он нас обманет.

— Наши молитвы были услышаны, — сказал отец Ортис. — Это чудо.

— Жадность — это не чудо, — сказал Гуго. — А лишь неизбежность.

— Готовьте людей. Как только Гуго и его люди захватят ворота, я возьму своих рыцарей и потребую Сен-Ибар для Бога.

«Неужели я единственный в этой комнате, кто не видит тщетности всего этого?» — подумал Симон.

— А что насчет людей внутри? — спросил он. — Что насчет их душ?

Жиль посмотрел на него с изумлением.

— Их душ? Это забота Бога, а не наша.

— Так мы перережем нескольких человек, оставшихся верными своему сюзерену, и вознаградим этого Иуду?

Наступила тяжелая тишина. Отец Ортис уставился на него с изумлением.

— Эти люди выступили против Божьей армии, — сказал Жиль.

— Воинство Божье в Каркассоне, — сказал Симон. — А мы здесь не добились ничего.

Жиль с пинка опрокинул стол.

— Мы избавляем землю от ереси, как просила ваша Церковь! Я-то думал, вы здесь, чтобы наставлять нас в делах веры, отец Жорда? А похоже, теперь нам придется наставлять вас.