Кровавый навет - Аса Сандра

Услышав слово «Галера», Луиса вскочила с кровати и бросилась к двери, бормоча проклятия. Месяцы напролет она водила за нос альгвасилов, а теперь оказалась во власти незнакомых людей со странным выговором, которые, стоило ей прийти в себя, упомянули об этом ужасном месте.

– Куда ты, безумная? – встревожилась Сатурнина. – А ну-ка в постель! Тут не очень тепло, но терпеть можно.

Луиса пропустила мимо ушей ее слова, но ребенок, не желавший начинать свою жизнь посреди заснеженной улицы с небосводом вместо крыши, будто угадал намерения матери и решительно двинулся к выходу.

– Грегорио! – вскричала Сатурнина, увидев лужу у ног девицы. – Что ты, черт возьми, телепаешься? Малыш на подходе. Закрой ставни. Быстро!

– Какой такой малыш? – пробормотал Грегорио, озадаченно почесывая седую шевелюру. – Это малышка. Кричит, как стадо испуганных овец, но это девочка. А лучше сказать, девица.

– Чем площе бубен, тем больше звона! Дай тебе веревку, и ты бы на ней повесился. Как думаешь, что у нее в животе, недоумок? Она беременна, у нее отошли воды, и мы должны ей помочь.

– Что-что отошло? – переспросил Грегорио. – Я не вижу ничего та…

Наконец слова супруги дошли до его сознания, и он в ужасе разинул рот.

– Помочь? Пресвятая Дева! В своем ли ты уме? Ты вправду хочешь, чтобы эта девчонка произвела на свет младенца в нашем доме?

– Она вот-вот родит, и я о ней позабочусь. Если ты готов помочь, захлопни ставни, но если собираешься дрожать от страха, как пес, то не лезь под руку; лучшая помощь – не мешать.

Лежа на полу, Луиса вносила свой вклад в общее смятение, корчась от боли, пыхтя и издавая душераздирающие вопли.

Сатурнина оттолкнула Грегорио, помогла ей подняться и усадила на скамейку поближе к очагу.

– Мне очень жаль, дорогая, – извинилась она, приподняв ей юбку. – У нас нет родильных кресел, которые используют богатые донны. Только этот скромный табурет.

Роды оказались трудными.

Луиса умирала каждый раз, когда тело ее извергало жизнь с очередным толчком. Она плакала, кричала и снова плакала. Цеплялась за скамейку, за образок Кармельской Богоматери, за ноги и мозолистые руки Грегорио, который, стоя у нее за спиной, в ужасе наблюдал за родовыми муками и не менее тяжким трудом появления на свет.

Не зная, что к чему, поскольку ей ни разу не доводилось принимать участие в родах в качестве роженицы или же повивальной бабки, Сатурнина действовала по наитию. Она обмахивала Луису веером, массировала ей живот, дышала в том же ритме и уговаривала ее тужиться.

Наконец младенцу удалось преодолеть узкое ущелье, отделявшее его от мира, и занять в этом мире надлежащее место. Когда Сатурнина перерезала пуповину, связывавшую его с прежним обиталищем, он беспокойно зашевелился, а когда его ударили по ягодицам, разразился безудержным ревом.

– Ну и крепыш! – объявила Сатурнина, поспешно заворачивая его в плюшевое одеяло. – Пухлый и упитанный.

Луиса, распростертая на кровати, куда перенес ее Грегорио, вся в поту и крови, наблюдала за младенцем, и ее глаза сияли от нежности. Мальчик! Как гордился бы ее отец, узнав, что стал дедом такого славного мальчугана!

– Как назовешь его? – спросила Сатурнина.

– Габриэль, – без колебаний ответила она. – Так звали моего отца.

– Хвала небесам! – воскликнул Грегорио, забирая ребенка у супруги и держа его перед собой на вытянутых руках. – Одним солдатиком больше. Капитан Габриэль, добро пожаловать в этот жестокий мир.

– Не пугай его! – упрекнула Сатурнина, забирая визжащего младенца. – Успокойся, касатик. Ты ни в чем не виноват. Я бы тоже испугалась, если бы появилась на свет и увидела перед собой эдакое пугало. Как я бы всем задала!

Она положила малыша на грудь Луисы и укрыла обоих одеялом. Учуяв запах молока, карапуз позабыл о своих невзгодах и потянулся к еде.

Луиса погладила головку младенца, которая еще не выровнялась, и, не в силах сдержать волнение, прослезилась.

Уважая таинство кормления грудью, Грегорио и Сатурнина уселись на скамейку и вполголоса принялись обсуждать случившееся. После непродолжительной беседы они привалились друг к другу и, обессиленные, уснули.

Габриэль увлеченно сосал молоко, а Луиса лила слезы. Но в ее плаче уже не было ни радости, ни облегчения – одна лишь печаль. Луиса всем сердцем желала заботиться о ребенке, но, одинокая и бесприютная, могла принести ему только страдания. Она знала, что́ нужно делать, и мысль об этом разрывала ей сердце.

Когда Грегорио и Сатурнина проснулись, тюфяк был пуст. Мать и сын исчезли, пребывая между растоптанным прошлым и неясным будущим.

2

Молочные братья

Свернувшись калачиком в сосновом кресле, сестра Касильда дремала. Изъеденное молью одеяло укрывало ей ноги, а четки, которые она перебирала, терпеливо ждали новых молитв.

Во сне она озябла. Было холодно, а жаровня, стоявшая возле ног, не согревала воздух, поскольку погасла несколько часов назад, переварив дневную порцию угля.

По вечерам сестра Касильда присматривала за барабаном приюта для подкидышей, известного под названием «Инклуса».

Старики рассказывали, что слово «инклуса» занесли в Град при Филиппе Втором. Некий испанский солдат привез из голландского Энкхёйзена образ Мадонны Мира и преподнес монарху, который, в свою очередь, передал его приюту. Люди нарекли богоугодное заведение «Приютом Девы из Энкхёйзена», но произносили малопонятное название как попало. С годами оно менялось все сильнее, и в конце концов Энкхёйзенская Дева превратилась в почтенную уроженку Мадрида по имени «Мадонна Инклусы».

Расположенный на улице Пресьядос и окормляемый братством Одиночества, приют представлял собой скопление соединенных между собой построек. В одной из них находилась комната с барабаном, специальным приспособлением, куда матери опускали младенцев. Барабан, вделанный в окно, был виден только с одной его стороны. С улицы он выглядел как темное отверстие, справа от которого висел колокольчик. Сверху был фонарь, горевший денно и нощно. Изнутри же барабан загораживала деревянная ставня.

Процедура была проста: звонил колокольчик, монахиня открывала ставню, поворачивала барабан, и подкидыш прощался с привычным миром.

Сводчатый потолок отнюдь не добавлял комнате уюта, поскольку в нем собирались глубокие тени, вызывавшие смутную тревогу.

Ни земляной пол, для большей устойчивости покрытый известью, ни кишевшие повсюду насекомые не украшали общую картину, как и жухлые сырые стены: необожженный кирпич требовал побелки, которую братство не могло себе позволить, внизу виднелась плитка, прежде светлая, но со временем потемневшая и местами обвалившаяся, а повсеместные трещины напоминали судьбу несчастных детей, которые невольно оказались в этой обители скорби.

Удручающую обстановку довершало скудное убранство – гобелены с изображением Богоматери Одиночества, железное распятие и светильник.

Возле барабана стояли три табурета. В углу возвышался письменный стол вишневого дерева, на котором покоились две толстые учетные книги и стояла масляная лампа: она пыталась рассеять сумрак, однако лишь портила столешницу, заливая ее каплями горящего жира, от которых оставались черные круги.

Закрывавшие слуховое окно доски предназначались для защиты помещения от непогоды, но не справлялись с этой задачей: в щели задувал ветер, отчего в комнате становилось еще холоднее, и дощатая заплатка создавала вечные сумерки, не пропуская ни солнечные лучи, ни приносимое ими тепло.

Ночь оказалась необычайно спокойной, – как правило, к одиннадцати часам через проклятый барабан проходили четверо или пятеро брошенных младенцев, однако сейчас колокольчик милосердно хранил молчание, и сестра Касильда не только сберегла силы, но и погрузилась в дремоту, некрепкую, однако весьма желанную.

Три удара молотком раскололи тишину и нарушили непродолжительный сон монахини.

Подобрав ниточку слюны, тянувшуюся из приоткрытого рта, сестра Касильда откинула одеяло, раздавила ногой таракана, встала – пожалуй, чересчур резко – и поморщилась от болезненного хруста костей. Во сне она успела окоченеть и теперь, браня потухшие в жаровне угли, подтянула покров, одернула наплечник, поправила медальон с Божьим Агнцем на груди и, убрав четки в карман хабита, направилась к двери, бормоча проклятия, не приличествующие Христовой невесте.