Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин

— Твое имя?

— Фабриция Беренжер.

— А, Фабриция Беренжер! Ты — дочь еретички?

Фабриция видела, как отец смотрит на нее с той стороны ворот, — затравленный, полный муки взгляд. «Теперь я — все, что у него осталось, — подумала она. — Он живет ради меня».

— Как скажете.

— Я наслышан о тебе. Твоя слава дошла до Тулузы, знала ли ты? Покажи мне свои руки.

Фабриция шагнула вперед и протянула руки, ладонями вверх. Отец Ортис осмотрел шрамы.

— Ты — колдунья, что, по слухам, исцеляет людей прикосновением рук?

— Я никогда не заявляла о таком даре, — сказала она. Но тут же пошатнулась и опёрлась о стол.

— Что с тобой? — спросил отец Ортис.

В глазах женщины было безумие. Его пробрал холод. «О Небеса! Она одержима».

— Диего Ортис, — произнесла она. — Бог знает тебя, и Он знает помыслы твои. Ты умрешь в окружении ангелов до праздника святого апостола Иоанна. Ты покинешь эту землю, крича от боли и страха, и ничто не спасет тебя.

Она услышала отчаянный крик отца с той стороны ворот. Отец Ортис вскочил на ноги и подозвал двух своих стражников.

— Она осуждена собственными словами. В темницу ее! Мы допросим ее позже.

XCI

Темница, куда ее бросили, была высечена в скале; вход в нее вел через люк из основной тюрьмы наверху. Ее держали в одиночестве и темноте.

Тюремщик, Ганаш, отпер засов на люке, и Симон спустился по веревочной лестнице в яму. Симон подождал у подножия, пока его глаза привыкнут к темноте.

Он поднял свечу, которую дал ему тюремщик. Три дня ее держали на затхлой воде и заплесневелом хлебе, и последствия этой суровой диеты уже были налицо. Кожа ее была прозрачной, как мокрый холст, а под глазами залегли темные синяки. Волосы спутались и были грязными.

Он пытался вспомнить, каково было грешить с ней, но воспоминание каждый раз ускользало, стоило к нему потянуться, — таяло, как дым.

— В какое же место мы попали, — пробормотал он.

Она не шелохнулась, даже не взглянула на него.

— Помнишь? Твой отец хотел, чтобы я отговорил тебя от пострига. Не мог поверить своим глазам, когда увидел тебя здесь сегодня. — Жир со свечи зашипел, когда фитиль затрепетал на сквозняке. — Я часто думал о тебе.

Когда она заговорила, ее голос, казалось, доносился издалека.

— Я видела, как вы пели гимны, пока они сжигали мою мать.

— Я к этому не причастен.

— Вы — дьявол худшего пошиба, ибо твердите себе, что вы так добры и святы. Испанских наемников, что сражались с нами, я понимала: они убивают за деньги и насилуют, когда могут, и не делают из этого тайны. Они не притворяются правой рукой Господа. Они не… сентиментальны.

Симон пошатнулся.

— Мне больно слышать от вас такое.

— Я говорю это для себя, отец. Ни на миг не верю, что это пробьет ваши доспехи святости. Я до сих пор чувствую дым погребального костра моей матери, но полагаю, вы, будучи священником, привыкли к смраду горелой плоти. Для вас он как ладан.

Он глубоко вздохнул и произнес речь, которую отрепетировал перед приходом.

— Я пришел сюда просить у вас прощения, Фабриция Беренжер, за то, что произошло в Тулузе. То, что было между нами, было похотью, а не любовью, и то, что я сделал, то, до чего вы меня довели, обесчестило нас обоих. Это запятнало мою душу пред лицем Божьим и привело вашу семью сюда. Мы извалялись в грязи и должны провести остаток жизни в очищении.

— Я знаю, вы хотели бы разделить со мной вину за случившееся, но правда в том, что я была бессильна это остановить. Полагаю, мера вашего собственного осквернения в том, что этот единственный акт похоти до сих пор тревожит вас, в то время как вы без зазрения совести до смерти пытаете других людей и считаете себя за это благочестивым. Пожалуйста, оставьте меня. Меня кормили лишь черствым хлебом и водой, и этого едва хватает. Я не хочу, чтобы меня стошнило, — это все, что поддерживает во мне жизнь до завтрашнего дня.

Сказать было больше нечего. Он поднялся по лестнице и позвал Ганаша. Уходя, он услышал, как за ним захлопнулся люк.

*

Он вышел из донжона в цитадель, благодарный за холодный, чистый воздух. Он прислонился к колонне и глубоко вздохнул. Последний, кого он хотел бы видеть, — это Жиль де Суассон. Великий сеньор схватил его за шиворот, словно какого-то прислужника.

— Мне нужно поговорить с тобой, отец. Можем мы уединиться?

— В чем дело, сеньор?

— Мне нужен твой духовный совет. Не здесь, люди смотрят. Возьми свою епитрахиль и приходи в мои покои.

*

Жиль занял под свои покои бывшие комнаты сенешаля. Он бросил свои грязные сапоги на шелковое покрывало на кровати. Симон заметил, что тот использовал изящный серебряный кувшин как ночной горшок — возможно, чтобы выказать свое презрение ко всему провансальскому.

Но как только дверь закрылась, и они остались одни, Жиль упал на колени и протянул руки к епитрахили. Он поцеловал ее, и Симон возложил ее ему на шею.

— Вы хотите исповедаться?

— Отец Жорда, правда ли, что, верно служа этому походу, я получил отпущение всех своих грехов? Я сражался больше положенных сорока дней. Это правда, да?

— Вы были доблестнейшим на поле брани, и Его Святейшество сказал, что все, кто служит крестовому походу, получат отпущение грехов.

— А как насчет будущих грехов?

— Не уверен, что о них упоминалось.

— Но вы уверены, что я тем самым освобожден от… всего?

— Есть что-то, что вы хотите мне поведать? Если вы облегчите душу, то сможете обрести покой в этом мире, как и в грядущем.

— Мой младший брат тоже священник, вы знали, отец? Как и у вас, в моей семье было слишком много братьев. На него легла ноша быть последним из нас. Я не видел его много лет, но говорят, он благочестив и набожен, как вы.

— Это то, что вы хотели мне сказать? Для такого разговора нам не нужно было уединяться.

— Я говорю это лишь для того, чтобы вы лучше меня поняли. Вы считаете меня жестоким человеком, не так ли? Но я — лишь тот, кем стали бы вы, появись вы на свет раньше своих братьев. Вы ведь это понимаете?

— Я никогда не стал бы таким, как вы.

— Значит, я был прав, вы меня осудили. Но я не такой уж плохой человек. Ваш Святой Отец в Риме так бы и подумал: я был в крестовом походе в Святой земле, и вот я снова здесь, исполняю его волю.

— В чем вы хотите исповедаться?

— У меня вопрос касательно великой службы, которую я сослужил во имя Господа. Уверите ли вы меня, что если я убью еретика, это — благое дело? Это не убийство, потому что душа еретика ничего не стоит. — Лицо Жиля было розовым, и он обильно потел. — Это ведь не грех — убить любого неверного. Верно ведь? Вне зависимости от возраста?

— Что вас тревожит, сеньор?

— Меня мучают такие сны! И сколько бы еретиков я ни сжигал или ни сражал, сон возвращается, ночь за ночью.

— Какой сон?

— Это не первый мой крестовый поход, отец. Много лет назад я служил под знаменем Христа в Святой земле. Однажды ночью мы совершили набег на деревню; там были сарацины, женщины и дети. Был один младенец, на нем еще не обсохла родовая смазка. Я…

*

— Вы убили ребенка? — спросил Симон.

— Он вырос бы и стал сарацинским воином! Рука, что тянется к груди, однажды сожмет меч. Но…

— Но?

— Но я до сих пор слышу его крик в тихие ночи. Почему так, отец? Я невиновен ни в каком проступке; мне не нужно в этом исповедоваться, ибо это не грех. Так сказал мне отец Ортис. Так почему же он мне до сих пор снится?

— Возможно, если я дарую вам отпущение и наложу епитимью, этот сон прекратится.

— Зачем мне нести епитимью за то, что я сделал из любви к Богу?

Симон не знал, что ему ответить. Он положил руку на голову Жиля.

— Я отпускаю тебе все грехи, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. — Он совершил крестное знамение и поспешил из покоев.

«Но я — лишь тот, кем стали бы вы, появись вы на свет раньше своих братьев. Вы ведь это понимаете?»