Жонглёры - Панова Ксения

Изгнав таким образом беса, опечаленный Франсуа вернулся в свою комнату и до утра молился, а, как наступило утро, пошел каяться к настоящему канонику. Канонику в то утро нездоровилось, он лежал на перине, закутанный в одеяло до самого носа, и жалобно охал. Франсуа бухнулся на колени и, горестно рыдая, рассказал все как было. Выслушал его каноник и наложил такую епитимью: идти в Рим, просить прощения у папы и без того не возвращаться. Поплелся Франсуа в Рим. А поскольку до Рима путь неблизкий, и в дороге ведь надо же что-то кушать, прихватил с собой тромбон, дуть в который был весьма горазд.

Как сказал я прежде, блуждая по Франции, встретились два приятеля, Этьен и Франсуа, и больше уж не разлучались. По пути же в Овернь случилось им сойти с дороги и, собирая землянику, заплутать. День клонился к закату, а они так и не могли найти ни тропы, ни селения. Когда же раздался волчий вой, приятели решили, что пришел их смертный час, сели на землю, обхватили друг друга руками, зажмурили глаза да так и сидели, пока не услыхали насмешливый голос прямо у себя над головами: «Вот дела! То ли аист поймал жабу, то ли жаба ухватилась за аиста!». Тут разули они глаза и увидели перед собой малого в потасканном красном колпаке. «Вы, верно, хотите стать закуской для волков, – сказал он, – раз расселись здесь? Одного они слопают, другим – поковыряют в зубах!». Этьен и Франсуа заголосили, что не знают дороги. Тогда Бертран сказал, что тут и знать нечего, потому как в каких-то паре лье село, и что он, так и быть, их выведет. И действительно вывел. Переночевали они в стогу, а на следующий день сельский староста праздновал свадьбу своей дочери, и три приятеля взялись играть на ней за харчи. С той поры стали они странствовать вместе. Правда, Франсуа время от времени нет-нет да и вспоминал, что должен идти в Рим, ну да путь до Рима, как известно, долог.

А между тем, ребятушки, вот уже и город! Уже видны его каменные стены, дозорные башни, часовые с пиками, ров с перекинутым мостом. Над городом торчат шпили церквей, курится дымок из печных труб. Там шумное многолюдство, там бойкая торговля, там трактиры и таверны, еда и питье! Вперед, друзья! Поспешим же пройти через ворота!

Глава 4

в которой три дамы обсуждают четвертую, отсутствующую

Итак, Этьен, Бертран и Франсуа наконец добрались до города. Но едва дотащив сбитые ноги и пустые животы до крепостных стен, поняли, попасть внутрь не так-то просто: весь мост запрудил торговый обоз. Навьюченные ослы и лошади толкались, ревели, ржали, а вокруг, пытаясь их успокоить, бегали погонщики, хозяин обоза, красный от злобы, вертелся в седле, бранился и грозил расправой всем и каждому. Протиснувшись вперед, Бертран вытянул шею и увидел осла, вставшего поперек моста, его дергали за узду, толкали вперед, пытались соблазнить морковкой, но он ни в какую не хотел идти.

– Да! – протянул Бертран. – Судя по всему, этот ослик решил простоять тут до второго пришествия!

Следом за обозом уже скопилась целая толпа: крестьянская телега с рассевшейся на ней бабой, несколько пестро разодетых франтов, размалеванный балаган с акробатами, раешник со своим ящиком и еще множество всякого люда, молодого и старого, честного и не очень, промышлявшего бог весть чем и живущего одной лишь милостью господней.

Некоторые, устав ждать, решили соснуть на травке, другие жевали, развернув кутули́, некоторые от скуки затеяли игру в кости.

Поодаль, в теньке ракиты, устроились три дамы. На разостланной перед ними скатерти выстроилась всяческая снедь: жареные цыплята в желе из застывшего жира, нашпигованные салом перепелки, вареные яйца, паштет, каравай хлеба, виноград и яблоки. Дамы чинно закусывали, передавая друг другу кубок с вином. Губки они при этом аккуратно вытирали краем скатерти, а пальчики смачивали в пиале с водой. Тут же пощипывали травку три осла под богатыми попонами. За ослами приглядывал слуга.

У Бертрана, едва он увидел это пиршество, потекли слюнки, и в умишке своем он начал кумекать, как бы поближе подобраться к сему изобилию, но вид слуги с широченными плечами, здоровенной рожей и дубиной, которой он вяло помахивал, отгоняя мух, вселял в него сомнения. Тогда, спрятавшись в кустах, он подполз на брюхе поближе и стал прислушиваться к разговору трех прелестниц. Этьен и Франсуа, хоть ничего и не поняли, тоже плюхнулись на землю и затаились.

– Прежде всего, девушки, запомните, – сказала дама, выглядевшая старше остальных и, судя по всему, председательствовавшая за столом, – ничто так не красит девицу, как скромность. Будьте рассудительными, сдержанными в речах, умеренными в еде и питье, – она отняла у другой, белокурой пампышки, булочку, которую та тянула в рот, – чтобы никто не мог сказать, будто вы дурно воспитаны.

– Мы обязательно это запомним, тетушка Мелюзина, – сказала маленькая чернявая девица, пряча свою булочку в рукав.

– А если так случиться, что заговорит с вами мужчина, то отвечайте ему более кивком головы, движением руки и очей, нежели словами. Слов лишних вовсе не тратьте, так как никто не любит болтушек.

– Но, тетушка, – удивилась блондинка, – не решит ли тогда этот мужчина, что мы немые или не разумеем человеческую речь?

– Конечно, нет, Клотильда. Для этого вам дозволяется говорить время от времени «да» и «нет», а между сими фразами, каковые показывают вашу воспитанность и мудролюбие, иногда вздыхать. Вздыхать же надо не глубоко, а едва-едва, так чтобы казалось, будто вы и не дышите вовсе. Ресницы при этом лучше держать опущенными, лишь иногда пуская в них легкий трепет.

– Ах, тетушка, – сказала брюнетка, – все это так мудрено, не покажите ли вы нам, как это делается, чтобы мы получше запомнили? Ведь вам наверняка множество раз доводилось беседовать с мужчинами…

Говоря это, она послала хитрющий взгляд блондинке, та поймала взгляд и тоже принялась горячо упрашивать даму Мелюзину показать им, как это надо правильно вздыхать, кивать и говорить. Впрочем, долго стараться им не пришлось. Сложив на коленях руки, наставница втянула в грудь побольше воздуха и заморгала так, словно в каждый глаз ей попало по здоровенному полену, затем издала каркающий сип и под конец всплеснула руками, едва не опрокинув бокал. Бертран, наблюдая сей урок, вцепился зубами в локоть, чтобы не захохотать, на девиц же одновременно напал приступ кашля, и обе спрятали раскрасневшиеся физиономии в ладонях.

– Надеюсь, теперь, Одетта, тебе все понятно? – с достоинством произнесла Мелюзина.

– Разумеется, тетушка, – ответила брюнетка, – спасибо за науку!

Но Клотильда, которая была не так сообразительна, как Одетта, простодушно спросила:

– Неужели и кузина, прежде чем выйти за сэра Гуго, лишь вздыхала да охала в его присутствии? Наш батюшка, упокой Господи его душу, всегда говорил, что у Жанны ума палата, и что она, прежде чем пойти за сэра Гуго, хорошенько расспросила того, сколько у него земли, лошадей, коров да поросят. Разве же можно все это узнать, говоря только «да» и «нет»?

– Что за разговоры, Клотильда? – раздраженно ответила Мелюзина. – Конечно, Жанна ничего такого не могла сказать! Поросенок, ха! Да я уверена, она и знать не знает, что такое поросенок! Я и сама-то об этом едва догадываюсь, как по мне, то поросенок – это жаркое…

– Не думаю, что Жанна не знает, что такое поросенок, – скромно вмешалась Одетта. – В записке, которую она прислала, сказано, что ее любимая свинья Титания опоросилась, и Жанна уж заодно хочет продать поросят на базаре.

– Да нет же, Одетта, ты что-то путаешь! Я не помню, чтобы там была хоть строчка про свинью!

– То есть как путаю, тетушка? Вот же, глядите, – и Одетта достала из кошелька крошечную записочку. – Она еще пишет, что один поросеночек с черным ухом диво как похож на покойного сэра Гуго! И что это не иначе знак Господень!

– Ах, довольно! Довольно! – замахала руками Мелюзина. – Прекратим этот глупый спор!