Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович

Керманов кивнул в ответ:

— Да, Алёша, без Родины плохо. Есть, конечно, категория беспринципных авантюристов, которым неизвестно понятие Родины, но их ведь очень немного. А большинству нормальных людей нужно место, где сердце начинает биться чуть чаще, где милые сердцу белые берёзки или пыльные лопухи. Вот за эти пыльные лопухи человек и готов сражаться, не щадя своей жизни, они для каждого…

Полковник споткнулся, не находя нужных слов.

— Помнишь, Алёша: "И дым Отечества нам сладок и приятен"?

— Александр Сергеевич, — сказал Алёша.

— Да, Грибоедов. Что-то я сентиментальным стал. Старею, видимо.

— Вы хорошо сказали. Николай Петрович, — ответил Алёша. — Я так не умею.

— Спасибо.

Все присутствующие негромко обсуждали свои дела, не вмешиваясь в их разговор. Обычно в чаепитии участвовал и Олье, но сейчас он вышел в порт по корабельным делам. Когда отворилась дверь в ресторан, все решили, что это вернулся второй помощник, но на пороге стоял незнакомый усатый аргентинец в форме таможенника. Он оглядел эмигрантов и громко произнёс:

— Коронель [25]…

И замолчал, словно забыл, что он должен сказать дальше.

— Николай Петрович, это, кажется, к вам, — произнёс Алёша.

— Коронель Керманов, — наконец вспомнил таможенник, указывая рукой на выход.

Полковник встал и направился вслед за аргентинцем. Спустя пять минут он вернулся в сопровождении настоящего русского попа в рясе и с бородой едва не до пояса.

— Прошу знакомиться, — сказал Керманов, — отец Константин. Он договорился с властями, и под его честное слово нас пускают на берег.

Священник Константин Изразцов, давно проживая в Аргентине, имел большой вес в столичном обществе, и под его ответственность всех русских пустили в город. Последующие несколько дней будущие колонисты Парагвая имели свободный выход в город. Таможенники отнеслись к своим служебным обязанностям прохладно, совершенно не досматривая русских. Они лишь проверяли каждый вечер, все ли из сошедших на берег вернулись на "Салину".

Алёше запомнилась чрезвычайно удобная планировка, выгодно отличавшая аргентинскую столицу от старинных европейских городов, многие из которых происходили ещё из римских военных поселений и, будучи в начале своей истории крайне стеснёнными городскими стенами, имели предельно запутанную уличную систему, особенно в центральной части. Ночная жизнь, кипевшая в этом огромном городе, количество населения в котором уже перевалило за двухмиллионную отметку, ничем не уступала парижской.

В окружении отца Константина оказалось несколько человек, которые уехали в Парагвай раньше группы Керманова. Сейчас они возвращались в Европу и сидели в Буэнос-Айресе в ожидании попутного парохода. Один из них, казачий атаман Хапков, на расспросы новых переселенцев сказал:

— Не хочу вас смущать, но вы ввязались в очень сомнительное предприятие. Земледелие в Парагвае отличается от привычного нам среднероссийского, как дирижабль от вальсов Штрауса. И даже будь среди вас люди, знакомые с сельским трудом, я поставлю рубль против гроша, что у вас ничего не выйдет.

— Неужели всё так плохо? — послышались встревоженные голоса.

Хапков задумчиво пожевал прокуренный рыжий ус:

— По моему теперешнему разумению, некоторые перспективы имеет животноводство. Спрос на говядину стабильно высокий, и перекупщики дают неплохую цену. Правда, придётся ждать года три, пока подрастёт закупленный молодняк, но это можно перетерпеть. А за земледелие даже не беритесь — вылетите в трубу с гарантией. Все успешные хозяева, с кем я успел познакомиться в Парагвае, разводят коров или овец. Сама природа тех краёв лучше всего годится именно для животноводства. А земледелие — удел бедняков, потому как усилий приходится прикладывать много, а доход невелик. Да и риск большой. Впрочем, сами всё увидите.

— Иван Тимофеевич уверяет, что те, кто прибыл в Парагвай раньше нас, подготовили почву для дальнейшей колонизации края, — сказал Каратеев, — а по вашим словам выходит, что он нас обманывает.

— Если бы там всё было хорошо, я бы сейчас находился в Парагвае, а не ждал здесь парохода до Бреста, — ответил Хапков спокойно. — Генерал Беляев — человек неплохой и военный отличный, но слишком романтически настроен и не годится для роли администратора в таком сложном деле, как колонизация парагвайского захолустья. Хотя, к его чести, скажу, что влияние он в этой стране имеет большое, причём не только среди военных, но и у индейцев гуарани.

Слова Хапкова здорово смутили будущих колонистов, появились шепотки, и Керманов, видя, какое разрушительное действие произвела короткая спокойная речь казачьего атамана, взял его под локоток и отвёл в сторону — якобы для того, чтобы обсудить какой-то важный вопрос. После этого Хапков удалился, и всех обстоятельств его парагвайской эпопеи пассажиры "Салины" так и не узнали.

В один из визитов в город Алёша приобрёл приглянувшийся ему факон — нож аргентинских гаучо. Он имел широкое лезвие длиной не меньше тридцати сантиметров и настолько удобно лежал в ладони, что удержаться от покупки оказалось совершенно невозможно. Чрезвычайно искусно изготовленное оружие радовало глаз изяществом отделки, а на клинке были заметны следы ручной ковки. Ножны толстой кожи с металлическими вставками украшены тиснением со сценами из жизни гаучо. Нож явно предназначался для туристов.

Заметив, что покупатель стоит, в раздумьях почёсывая затылок, продавец, небольшого роста аргентинец с пышными усами и хитрющими глазами прожжённого торгаша, продемонстрировал крепость и остроту ножа, поочерёдно разрубая припасённые для такого случая толстую палку, стальную проволоку и в завершение — лист тонкой бумаги, театрально подброшенный в воздух. Именно последний трюк и сразил Алёшу. Правда, узнав стоимость оружейного шедевра, он снова почесал затылок. Заметив в глазах продавца азартный блеск, явно говорящий, что без покупки его не отпустят, Алёша нарочито тяжело вздохнул и сделал шаг в сторону выхода из магазина.

Как и следовало ожидать, продавец тут же выскочил из-за прилавка и с энтузиазмом загородил Алёше дорогу:

— Понимаю. Господин стеснён в средствах и сомневается, так ли ему необходим этот нож. Поэтому я готов пойти навстречу и скинуть от цены десятую… пять процентов.

Увидев, что Алёша всё намерен прорываться к выходу, торопливо добавил:

— Семь процентов. Честное слово, больше не могу.

— Пятьдесят процентов, — решительно заявил Алёша, за время путешествия вдоль побережья Южной Америки хорошо изучивший нравы здешних торговцев.

Глаза продавца сделались большими:

— Это чудовищно! Я не могу дать такую огромную скидку!

Во время короткого торга Алёше удалось добиться, чтобы торговец-проныра скинул четверть от первоначальной цены. Уже нацепив нож на пояс и выходя из лавки, он обернулся и понял, что его всё-таки надули: лицо у аргентинца было чрезвычайно довольным, какое бывает только после очень удачно завершённой сделки.

Благодаря отцу Константину ожидание парохода до Асунсьона не стало для русских скучным и муторным времяпровождением. Первые три дня вынужденного безделья эмигранты ещё стремились побывать в Буэнос-Айресе, но быстро пресытились новыми впечатлениями, а мысли о предстоящей жизни в Парагвае вытеснили все прелести большого города. Все безвылазно сидели на "Салине", грустно глядя в воду залива Ла-Плата.

— Николай Петрович, — сказал как-то Алёша Керманову, — господин полковник, а я ведь усвоил ваши уроки и теперь довольно неплохо умею определять расстояния и размеры. Я нарочно, пока эти три дня бродил по городу, всё время тренировался. Сначала по вашему способу с помощью ладони и формул высчитывал расстояние, а потом проверял шагами. Погрешность не больше десяти процентов. А иногда даже пять. А сейчас мне часто и не надо считать, я уже умею всё делать быстро и на глаз. Хотите проверить?