Сто дней (ЛП) - О'Брайан Патрик

– Хотя не мне вам рассказывать о переломах ключицы, – добавил он. – Прошу меня простить.

– О, что вы, я полностью с вами согласен, – сказал Стивен. – Когда молодые люди выздоравливают, за ними часто требуется присматривать, и когда с ним не сидят ни Полл, ни другие женщины, ни его товарищи по кают-компании, я сам буду его посещать. В таком малонаселенном лазарете, как этот, скорее всего, возникнет скука, достигающая невыносимой степени.

На самом деле коммодор, штурман, другие офицеры и обитатели мичманской каюты заглядывали к пациенту достаточно часто, чтобы он не отчаивался, но плечо продолжало болеть, и после отбоя, который означал, что читать больше будет нельзя, он был очень рад присутствию Стивена. К тому времени, когда гнетущий штиль у Пантелларии сменился легким и переменчивым бризом, часто приносившим дождь, и "Сюрприз" начал двигаться в направлении Алжира, пользуясь каждым благоприятным моментом, он совершенно утратил свою первоначальную робость перед доктором.

Мыс Бон стал жестоким разочарованием: они миновали его еще до восхода солнца, и когда, наконец, неохотно забрезжил день, все, что можно было увидеть, – это далекий африканский берег на высоте семи-восьми метров, а все выше этого было затянуто тонкими серыми облаками, и хотя были слышны голоса перелетных птиц, передвигавшихся стаями, – клекот журавлей, беспрерывная болтовня зябликов, – разглядеть было ничего нельзя, хотя мыс Бон был известен как отправной пункт для некоторых очень необычных для этого времени года поздних перелетных птиц.

– Надеюсь, вы смогли увидеть ваших журавлей, сэр? – спросил Дэниел, когда Стивен пришел посидеть с ним в тот вечер.

– Ну, я смог их услышать: громкие резкие крики в облаках. А вы когда-нибудь слышали журавля, Джон Дэниел?

– Никогда, сэр. Но я думаю, что слышал или видел большинство птиц в наших краях: довольно часто цапель, а иногда и выпь. Мистер Сомервилл, наш викарий и школьный учитель, показывал их нам; нас было с полдюжины, в основном, сыновья фермеров, и он давал по пенни за гнездо, – я имею в виду определенных птиц, сэр, а не каких-нибудь там вяхирей или ворон. Само собой, яйца в гнездах нам трогать не разрешалось. Он был очень добр к нам.

– Расскажите о школе, в которой вы учились.

– О, сэр, это было очень старое, древнее здание, одна длинная комната с таким высоким потолком, что едва можно было разглядеть балки, и управляли ей приходской священник, его сын и дочь, и мистер Сомервилл, викарий. Не так уж много чему там можно было научиться. Прелестная мисс Констанс учила мальчиков чтению и письму в своей маленькой комнате – как же мы ее любили! А потом они переходили в большой зал, где могли проходить сразу три урока. Мальчишки были, по большей части, сыновьями фермеров или более состоятельных лавочников; и, несмотря на шум, те, что поумнее, если оставались там достаточно долго, неплохо знали латынь, историю, Священное Писание и бухгалтерский учет. Латынь мне никогда не давалась, но я действительно хорошо считал и разбирался в том, что мы называли измерением длин и весов; я уже тогда любил цифры и никогда не забуду своего счастья, когда мистер Сомервилл показал мне, как использовать логарифмы.

– Мистеру Дэниелу пора есть овсянку, – сказала миссис Скипинг. – А теперь, сэр, позвольте мне покормить вас, – Она приподняла его на койке – привычной сильной рукой, да и весил он немного, – и с профессиональным мастерством и быстротой скормила ему полную миску каши, остановившись только тогда, когда посуда блестела.

– Спасибо, Полл, – крикнул Дэниел ей вслед и откинулся на спину, отдуваясь. – Так вот, логарифмы, – продолжил он через некоторое время. – Да, но это было позже, уже когда отцу пришлось забрать меня из школы, и я сидел в лавке, пока он составлял каталоги для библиотек разных джентльменов или ходил по рынкам. Мистер Сомервилл обычно давал мне частные уроки, и в качестве своего рода оплаты я старательно переписывал его математические эссе: у него был неразборчивый почерк, и он вносил много исправлений, в то время как я писал довольно аккуратно. Он жил с нами, на втором этаже, как, кажется, я уже говорил, и мы как раз дошли до конических сечений, когда он умер.

– Боюсь, для вас это стало большой потерей.

– Так оно и было, сэр, – жестокая, невыносимая потеря, – Помолчав, он продолжил: – И хотя не стоило бы так говорить, но худшего момента для этого и представить было нельзя. Торговля пришла в ужасный упадок, и без его нескольких шиллингов мы столкнулись с настоящей бедностью. Бывало, я сидел в лавке целый день, и никто не заходил. Я целыми днями читал – Боже, как много я читал в то тяжелое время!

– А что именно вы читали, по большей части?

– Ну, я пытался читать книги по математике, оставшиеся от мистера Соммервилла. Но для меня они были сложноваты. А в остальном – книги о путешествиях, как и всегда было в моем детстве. У моего отца было много таких авторов, как Харрис, Черчилль, Хаклит [74] и многие другие. С этими огромными томами я и проводил свое время. Это были прекрасные книги, приносившие мне огромную радость, но их никто не хотел покупать. Люди больше не покупали книги, и если когда-нибудь и появлялся посетитель, то только для того, чтобы продать что-то, а не купить. В те времена, когда люди покупали, мой отец продавал книги в кредит, на длительный срок, но, как бы долго мы ни ждали, счета не оплачивались. А потом умер пожилой джентльмен, библиотеку которого мой отец долгое время описывал и который задолжал ему крупную сумму, на которую отец полагался. Его наследники поссорились из-за завещания, и ни одна из сторон не пожелала оплатить счет моего бедного отца: пусть суд решит, кому платить, сказали они. В городе ходили слухи, что судебный процесс займет годы и что у моего отца больше нет ни гроша за душой. Некоторые торговцы поговаривали о том, чтобы подать на него в суд, потому что мы уже были очень много должны, и все нам отказывали в кредите. И мы жили в ужасной бедности, продавая кое-какие вещи, и едва сводили концы с концами. Потом один лондонский книготорговец, у которого мой отец когда-то купил несколько замечательных, дорогих книг по архитектуре и тому подобному для джентльменов, которые еще не успели расплатиться, приехал и, увидев, как у нас обстоят дела, сказал, что ему нужны его деньги. А в то же время надо было вносить арендную плату и платить налоги, и хотя один из джентльменов написал из Ирландии, что оплатит наш счет в первый день квартала, ему никто не поверил, и никто больше не хотел одалживать нам ни гроша. Было ясно, что мой отец очень скоро окажется в долговой тюрьме, поэтому я отправился в Херефорд [75] – на сборный пункт, как они это называют, – и записался добровольцем в военно-морской флот; там на меня посмотрели довольно подозрительно, но найти людей было очень трудно, поэтому мне выплатили вознаграждение, – сумму, которой хватило на год скромной жизни и оплату всех долгов, – и я отправил их домой с человеком, которого хорошо знал. А потом небольшую группу завербованных...

– О, сэр, прошу вас, – воскликнула Полл, вбегая. – доктор Джейкоб говорит, что с капитаном Хобденом случился припадок, и, пожалуйста, не могли бы вы подойти и взглянуть на него?

Было ясно, что Джейкоб, хотя и был опытным врачом на суше, недостаточно долго служил в море, чтобы мгновенно диагностировать алкогольную кому, – состояние, нередкое для офицеров на кораблях Его Величества, которым (в отличие от матросов) разрешалось приносить на борт любое количество вина и крепких напитков, в зависимости от их предпочтений и финансовых возможностей. И в любом случае, он лечил чаще всего евреев, которые пьют очень мало, и мусульман, которые – по крайней мере теоретически, – вообще не пьют.

Двое матросов, обмениваясь восхищенными и завистливыми взглядами, отнесли Хобдена в койку, где он лежал неподвижно, еле дыша, и лицо его не выражало ничего, кроме обычного недовольства.