Когда утонул Эл, друзья уговаривали его совершить путешествие, но согласились, что больше отдыха ему нужна работа, которая поможет забыть потерю.
Полгода спустя друзья вспомнили своё предложение. На гей-вечеринке в особняке Штоков, в низу Лондона, Фред и Пол опять убеждали его отправиться в путешествие на какое-то время.
— Мы понимаем твоё состояние, но мозг и организм имеет свои пределы выносливости, поэтому тебе не следует перенапрягать его работой, как это делаешь ты. — Сообщил Фред.
— Любое твоё достижение, — заметил Пол, — ограничится несколькими инфарктами и старостью в инвалидной коляске.
Шесть месяцев долгий срок, и рана, некогда болевшая, понемногу затягивалась. Была только ноющая печаль и воспоминания.
— Я купил тебе билет в 10 — тидневный круиз до мыса Доброй Надежды, — оповестил его Фред.
Он не затеял спор с другом.
Путешествие началось мрачно и одиноко, оградив его от дружеского контакта других пассажиров, не разрешив воспоминаниям загореться опять. После смерти Эла он избегал новых знакомств и ограничивал свой круг общения лишь рабочими делами. Он не верил, что кто-либо из окружающих может понять и поверить его печали. Ежедневно он сидел на корабле за барной стойкой, лакал спиртные напитки и трезвость приходила к нему только в середине следующего дня. Корабль покидал холодное северное море, плывя навстречу теплу и голубой дали, но такие перемены его не трогали. Корабль останавливался в портах, но он не сходил на берег с другими. Бармен заговаривал с ним, бубнил про интересные места Южной Африки, но потом бросил эти попытки, заметив его нерасположенность. Наверное, бармен и до этого встречал таких необщительных пассажиров.
Корабль вернулся назад в Лондон, как он пересёкся с Цином Паркером. Он сидел на своём обычном месте у барной стойки, вынул сигару и поднёс зажигалку.
Пожилой мужчина слева от него вздрогнул и отодвинулся от пламени.
— Простите. — Он задёрнул затвор зажигалки.
— Нет, ничего страшного. — Голос у него был сильным, приятным. — С детства фобия огня. Даже зажигалок.
Он заказал для него порцию алкогольного напитка, и спустя полчаса они вовсю разговаривали, словно два давних друга. Пожилой сумел пробить дыру в стене ледяной вежливости, загораживающей дорогу другим.
Он вёл себя уверенно, что могут далеко не все. Он был рассудительным и остроумным, как и большинство мужчин. Его белоснежная улыбка подчёркивала уже не молодые черты его лица. Он сказал, что ему 66 лет. Знакомство выглядело странным. Разница была на 30 лет и у них не было общих интересов. Он долго работал в молодости, потому и стал рядовым бизнесменом, который всего добивается сам. Только с Элом его жизнь не была скучна, но всё закончилось 3 года назад. Что до Цина, так тот вырос в роскоши и тратил деньги на те нужды, необходимые ему. Он был женат три раза, с первой женой развёлся и пережил двух других. Было ощущение, что все дамы были состоятельными, как и сам он. Он петрил в финансировании, и они болтали об этом целый вечер.
Вернулось чувство жизни. Цин был замечательным собеседником; он тактично разнёс его барьеры, которые тот воздвинул вокруг себя; он был обаятельным мужчиной. В нём ощущалась мужественность, далёкая от секса, — то, что необходимо для его положения.
Непонятно, что притянуло его к нему. Это не бег от одиночества.
Алкоголь на него не действовал, хотя пил он столько же. После он вытаскивал его из бара, и то время, которое он просиживал у бара в пьяну и клевая носом, они располагались в шезлонгах под лучами солнца и смотрели на море, болтая. За первые пару дней он поведал про свою работу и детство. На следующий день сказал про Эла.
Цин выслушал и ответил:
— Ясно, что тут за дела. Меня с первой встречи брало любопытство, зачем вы хотите быть один.
Он произнёс это докторским голосом, который пациенту установил диагноз. Отсутствие привычной речи подбодрило его.
Цин, судя по его реакции, не испытывал в своей жизни горечь потери. Его воспоминания для пожилого являлись интересом, как рассказы о привидениях.
*
Тем же вечером, после ужина, Цин рассказал ему о своём собственном привидении. Они сошли в бар. Цин находился в замечательном виде, отпускал непристойные комментарии пассажирам, сидевших за соседними столами. Напряжённая, сияющая всеми цветами радуги жизнь минула, и теперь на берегу их затянувшееся плавание являлось для Цина реальным испытанием. Он не любил проводить время впустую. Он не делал различий между элегантными одетыми людьми и юными щёголями, одетых в вещи из магазина, которые располагались в баре или шезлонгах на палубе корабля. По его мнению, каждый из них заслуживал презрение. Он обратил внимание на, своего рода, нелогичность обвинений Цина. Он же сам выбрал такой круиз.
— Большее время я провожу в США, в Йоханнесбурге навещал брата, а сейчас по делу направляюсь в Лондон.
— А почему вы предпочли пароход самолёту? Вместо парочки дней вы могли бы за считанное время добраться до аэропорта Хитроу.
Цин молчал, перед тем, как ответил. Он кивнул бармену и тот поставил перед ними новую порцию алкоголя.
— Я не летаю на самолётах, — тон выдавал серьёзность.
Конечно, бывают пожилые люди, которые никак не могут привыкнуть к новинкам, появляющимся в жизни, но Цину Паркеру подобное объяснение едва ли подходило.
— У меня дома есть гоночная машина и своя моторная яхта. Воздушные перелёты я не выношу.
Это возбудило интерес второго.
Тот спросил:
— Почему?
Цин взял бокал, поднял его на уровне носа и посмотрел на типа.
— Боязнь высоты. — Жидкость не выплеснулась из бокала.
— Не верю, — второй качнул головой, сомневаясь.
Опять стало тихо; второму померещилось, что Цин желает продолжить. Но он ошибся; спустя минуту он подумал и начал говорить как можно тише. Второй лишь сидел и слушал.
***
— Это случилось 50 лет назад, когда ещё не завершилась первая мировая война. Я тогда был 18-тилетним парнем, готовящимся отправиться служить. Меня много девушек окружало со школы и они не желали меня отпускать в армию. Война могла нарушить мои планы на будущее и я мог вообще не вернуться с неё. Разве только в заколотом ящике. Меня не прельщало погибнуть на войне и я придумал откосить от службы. Посещая разные балы и рауты я познакомился с одной очень красивой девушкой, которая могла мне помочь остаться на воле. Её звали Антонина Андерсон. Я не уверен, что любил её, но она пленила меня своей красотой. Антонина Андерсон была высокой и загорелой, с чёрными волосами, чуть горбатым носом и тёмно-синими глубокими глазами. Она была нежной и приветливой. Кроме этого она обладала и иными качествами. Её дед был английским герцогом, батя — сталепромышленником с миллионным состоянием. Для меня она стала подходящей парой. Спустя несколько недель после встречи, мы отметили помолвку, а один месяц оставили на подготовку свадьбы и уложения моих военных проблем. Антонина Андерсон была необузданной личностью, имела широкий характер, что меня в ней особенно привлекало, но позже я осознал, насколько она необуздана. Она не жалела тратить деньги на что угодно, и я откосил от армии. Она обожала разные побрякушки и как-то подарила мне бриллиантовое кольцо. Я, конечно, тоже в стороне не оставался. Дарил ей разные украшения, правда, не настолько дорогие, как она мне. Когда мы выехали на природу и пристали на лодке к пустому острову, по воздуху прокатила музыкальная волна: нам играл струнный оркестр Лондонской королевской оперы. Меня это поразило и даже напрягло. С моими связями тогда я не мог себе такое позволить для неё. Она отдавала себя мне полностью и хотела, чтобы я делал так же.
≪ Мы принадлежим друг другу навечно, — сказала она≫.
Про себя я вздрогнул от такой фразы, но улыбнулся ей.
≪ Для англичанки это слишком романтично, милая. А в Библии говорится, что смерть разлучает всех≫.
Она посмотрела на меня внимательно тёмно-синими глазами и сомкнула губы, отяжелив нижнюю часть лица.
