– Чего это у нас убогое место-то? – сердито осведомился Твердышев, нахмурившись. – По всей стране люди так живут. Это вы, дорогуша, привыкли в столицах во дворцах танцевать, а жизни простых людей даже и не знаете. Что ж вы думаете, празднества ваши в Петербурге и наряды разве не трудом крестьян куплены? А вы, дворяне, лишь бездельничать привыкли.
– И вы не боитесь говорить подобные вещи? – спросила удивленно Варенька, повернув к нему лицо, и возмущенно добавила, сверкая очами: – Да если мы были сейчас в Санкт-Петербурге, вас бы точно упекли в крепость за эти вольные речи!
– Не вам меня крепостью пугать, – оскалился он ей в лицо. – Мы не в Петербурге! У нас здесь свои порядки и законы!
Он вновь отвернулся к лошадям. Варя же, прокрутив его последнюю фразу пару раз в голове, не сдержавшись, выпалила:
– Слышала я про ваши законы. Арина Афанасьевна мне все рассказывает, как вы на своем заводе над людьми измываетесь и плетьми наказываете!
Стремительно обратив на девушку тяжелый взор зеленых глаз, Матвей угрожающе прищурился.
– А вы, что ж, думаете, рабочие добровольно по четырнадцать часов работать будут? – голосом, в котором слышался свинец, произнес он. – У меня мало людей, а заказов много, оттого и приходится жестким быть!
– Жестоким, вы хотели сказать? – поправила его Варя ехидно.
После ее слов Матвей резко натянул вожжи, и лошади остановились. Повернув к девушке побледневшее от бешенства лицо, Твердышев коротко прочеканил:
– А ну слазь!
Варя, опешив от его выпада, тут же стушевалась и опустила глаза на муфточку. Поджав губки, она замолчала, опустив голову. Она осознала, что перегнула палку. Ведь с авторитарным и жестким Твердышевым нельзя было так вызывающе разговаривать. Варя прекрасно понимала, что зависит от него. И если захочет, он сегодня же может выгнать ее из своего дома. Он и так сделал ей одолжение и повез к Алексею. Тотчас она засуетилась и, кусая губы, промямлила, нервно глядя на него:
– Простите меня, Матвей Гаврилович, я не подумала, что говорю.
– Не подумала она! – процедил он, испепеляя ее взглядом. – Еще баба меня учить жизни будет! Вот новость!
– Извините, но я вам не баба, – начала Варя осторожно. – А, во-вторых, вы сами начали о том, что я бездельница.
– А что, это разве неправда? – ощетинился он.
– Возможно, в столице при батюшке я вела праздную жизнь. Но здесь, в вашем доме, вы прекрасно знаете, что я помогаю по хозяйству Арине Афанасьевне.
– Помогает она! – пробубнил Матвей и стегнул лошадей, чтобы она поскакали. – Вы, Варвара Дмитриевна, в следующий раз думайте, прежде чем такие разговоры заводить. Я ведь вам не крепостной мужик в вашем петербургском имении. И вмиг могу вас из своего села выгнать. И поедете обратно в свою правильную столицу.
– Но я думала, что поселок и завод принадлежит Осокину Григорию Петровичу.
– Принадлежит, – кивнул Матвей и вновь бросил на нее тяжелый взор. – Только он мне дал безграничную власть надо всем и присмотр. В его отсутствие я могу сам порядок вершить. Так что после него я здесь первый судья!
Оставшуюся дорогу домой Варя не осмеливалась говорить с Твердышевым, понимая, что более не стоит злить его. Матвей же, то и дело искоса поглядывал на стройную девицу, которая сидела рядом, и все больше мрачнел. Странное сочетание надменности, изящества, некоего вызова в ее словах и ее прелести приводили его мысли в смятение. Варенька не была простой понятной бабой, с которыми он привык иметь дело. Она явно считала себя выше него и всячески пыталась это показать. И это более всего раздражало. Однако ее невозможная притягательная красота и некая дерзость, которая время от времени проскальзывала в ее словах, вызывали в Матвее странные желания: покорить, подчинить, привлечь эту недосягаемую девицу и разгадать ее многогранную непростую сущность.
Более месяца она жила в его доме. И все это время Матвей не находил себе места. Ежедневно возвращаясь домой, видел ее притягательный стройный грациозный стан, прелестное лицо с яркими золотыми глазами с поволокой, темные, переливающиеся в отблесках свечей волосы, забранные в простую прическу на затылке, нежные белые ручки, которые явно не были приспособлены для тяжелой работы, и ему становилось не по себе. Ее плавная, как будто парящая походка, мягкие, кошачьи движения, нежный глуховатый голос и невозможно зазывный глубокий взгляд невольно притягивали внимание. Она почти не разговаривала с ним, однако Матвею отчего-то хотелось расспросить эту непонятную девицу о многом, но он понимал, что это будет выглядеть странно.
Уже через несколько дней после ее приезда, он отметил, что ему нравится видеть, как она хлопочет на кухне, помогая Арине. Хотя Варенька весьма странно смотрелась у печи в переднике в своих простых длинных батистовых или шелковых платьях, Матвею доставляла удовольствие эта картина. В присутствии девушки он часто молчал, но иногда расспрашивал ее о порядках и нравах, которые царят в Петербурге. Ему все это было интересно, а Варя оказалась весьма начитанной и знающей девицей для своих юных лет.
Еще спустя некоторое время Твердышев стал недоуменно замечать, что ему нравится общество девицы Олсуфьевой, как она себя назвала еще в первый день. Если Варя проходила мимо, разнося за собой еле уловимый цветочно-медовый запах, или сидела за столом напротив, или просто находилась в комнате, где был он, все существо Матвея наполнялось неведомым доселе удовольствием и умиротворением.
Однажды, с ужасом осознав, что от созерцания девушки его ладони стали влажными, а на лбу выступил от волнения холодный пот, Твердышев испугался. В тот роковой вечер они, как обычно, сидели за трапезой. Лишь Арина отчего-то задерживалась в мастерской, и Варенька сама подавала на стол гречневую кашу и другие кушанья. Матвей молча наблюдал за ней, чуть прищурив глаза и устало опершись о спинку стула. Плавные грациозные движения девушки, ее полные губы, а в особенности опущенные густые ресницы невольно завораживали его. Вскоре она и сама села за стол вместе со всеми домочадцами и, улыбнувшись, сказала:
– Давайте кушать, пока не остыло. Арине Афанасьевне я подогрею, когда она вернется.
Матвей неосознанно устремил пылающий взор на рот девушки, и вдруг его накрыла шальная мысль о том, что ее спелые полные губы невозможно соблазнительны. Эта дикая мысль привела его в крайнее замешательство, и у него пропал аппетит. Испугавшись своих странных, потаенных мыслей, которые вихрем понеслись в голове, он обвел всех домочадцев ненормальным взглядом и резко вскочил на ноги. Что-то буркнув насчет того, что ему надо немедленно видеть купца Балакирева, Матвей вылетел из столовой, оставив в недоумении Варю, детей и деда Анисия.
С того вечера Твердышев потерял покой. С каждым последующим днем он с ужасом отмечал, что его восхищение этой своенравной девицей только усиливается. Он стал возвращаться с завода ближе к десяти, ссылаясь на то, что у него много работы, ибо опасался своих тайных неуправляемых желаний, которые появлялись, едва Варя оказывалась в поле зрения. Однако самыми мучительными стали для него воскресные дни, когда он был свободен от дел. Матвей вынуждал себя придумывать предлоги, чтобы ретироваться из дома.
Вначале мая он снова отвез Вареньку на рудник, по ее просьбе, но теперь всю дорогу упорно молчал. По приезде на место он отмерил девушке всего четверть часа на свидание с братом, а сам отправился в избу к управляющему. Когда спустя полчаса девушка вошла в избу, Твердышев недовольно произнес:
– Что-то вы долго, барышня…
Всю обратную дорогу он так же упорно молчал, ответив Варе отказом на ее просьбу сесть рядом с ним.
Боясь своих потаенных желаний и далеко не невинных мыслей, Твердышев весь последующий месяц с ожесточением работал и редко бывал дома. Он предполагал, что, чем меньше будет видеть эту девицу, с которой они явно из разных «миров», и реже общаться с ней, тем спокойнее будет его существование. Матвей надеялся лишь на то, что, возможно, вскоре девушка устанет от этой суровой действительности и уедет обратно в столицу, тогда его жизнь вновь станет прежней.
