Дни искупления - Верна Николетта

Рано утром она села в автобус и поехала в Форли – город, который люди называли Большим, потому что, приезжая туда, видели начало, но не видели конца. Мать заглянула к лавочнику и в хозяйственный магазин, но нигде не нашлось такой странной вещи. Под конец она встретила знакомую из Кастрокаро, которая работала служанкой. Девушка сказала, что ее хозяйка покупает столовое серебро в лавке за Порта-Котоньи, куда привозили товар из Болоньи, и мать отправилась туда. Она взглянула на свое отражение в стеклянных витринах, с горечью осознала тяжесть и смрад своей нищеты, а затем спросила у приказчика, есть ли у него серебряный ночной горшок.

Он порылся на полках.

– Вот. Это не ночной горшок, а конфетница.

– А… что?

Он объяснил ей, для чего служит конфетница. Она подумала: «Подойдет для малой нужды» – и спросила:

– Сколько стоит?

– Четыреста лир.

У матери закружилась голова.

– Заберу за триста.

– Триста пятьдесят.

– Ладно.

Она вернулась в Кастрокаро, дождалась вторника – дня скотного рынка – и пошла продавать свинью, которую граф Морелли подарил отцу в награду за его службу.

Когда отец увидел конфетницу и не увидел свинью, он застыл в недоумении, а потом с яростью набросился на мою мать.

– Ты что, с ума сошла! – заорал он, схватив ее за волосы, и толкнул ее к буфету. – Ты издеваешься надо мной?!

Он ударил ее головой об угол, и кровь брызнула ей на лицо.

– Как же я рада, что чуть не убила вас тогда! – прошипела мать.

В глазах у нее темнело, она теряла сознание.

– Вот и прикончила бы меня, раз подвернулась возможность, – меньше бы мучился!

Мать закрыла глаза, а когда открыла их снова, лежала в постели с перевязанной головой и висевшей плетью рукой. В таком состоянии она провела целую неделю. На восьмой день начались месячные, она достала конфетницу, спрятанную в буфете, села на нее и сделала то, что велел ей Дзамбутен.

Я родилась 10 июня 1924 года, ровно через девять с половиной месяцев, когда Большой колокол пробил полдень.

2

Мой отец только что вернулся из Тарасконе, когда Фафина произнесла:

– Девочка. Живая.

Он бросил взгляд на жену:

– Дай ей короткое имя – на могильной плите больше нет места, – и пошел в кабак спорить с социалистами.

Они говорили, что фашисты выиграли выборы с помощью дубинок, закона Ачербо и махинаций и что об этом заявил даже депутат Маттеотти на заседании палаты в Риме, а разъяренный отец отвечал, что дуче перебил бы всех их, идиотов, как собак.

Мать и Фафина понесли меня крестить в приход к дону Феррони, который посоветовал назвать меня Редентой – что означает «спасенная».

– Если умрет, будет спасена Создателем. Если выживет, значит, спасется от проклятия греха, из-за которого погибли ваши другие дети.

Все в Кастрокаро ждали, умру я или нет, но и вечером, и на следующее утро я все еще была жива. Когда пришел отец, мать сказала:

– Девочка жива, мы ее покрестили.

– Ну что ж, – ответил он и сел за стол, не глядя ни на кого, еще более раздраженный, чем обычно.

Фафина спросила:

– Вы даже не хотите узнать, как ее назвали? Что у вас, черт возьми, в голове?

Он налил себе выпить и проговорил:

– Маттеотти.

В Кастрокаро только что дошли известия о его похищении.

– Что случилось? Его убили?

– Надеюсь. Может, научится не лезть не в свои дела.

Прошла неделя, месяц, два. В городке не переставали говорить: «Девчонка и до дня святого Роха не доживет», но в день святого Роха я все еще была жива, а вот депутата Маттеотти – от которого остался один скелет – именно в тот день нашли мертвым в лесу Квартарелла под Римом.

Хотя мать никому не рассказывала о том, что ходила к Дзамбутену, в Кастрокаро об этом знали все. Или придумали себе – что, впрочем, было одним и тем же. Разнесся слух, что Дзамбутен наложил на нее заклятие черной магии, чтобы она смогла родить меня: ведь он жил с монахами, а кто, как не Бог, знает дьявола лучше всякого другого? И люди решили, что небольшая часть семейного злосчастья осталась на мне: та же роковая судьба моих братьев, умерших до крещения, рано или поздно проявит себя. Оставалось только ждать – как и когда.

Я неподвижно лежала в колыбели с широко раскрытыми глазами. Не плакала, не спала, не ела: все время глядела в потолок, туго спеленутая с головы до ног. Каждый раз, когда Большой колокол отбивал часы, мать прижимала меня к своей переполненной молоком груди, и я медленно сосала, уткнувшись лицом в ее теплую плоть, ровно столько, чтобы не умереть. А потом снова лежала без единого звука, уставившись в никуда.

Через две недели мать вернулась на рынок. Она устраивала меня в тележке между мешками с люпином и разговаривала с людьми.

– Бедняжка, что-то с ней не так, – говорили они.

– Это все порча, – спокойно повторяла мать, прикладывая меня к груди.

– Зато у нее красивое личико, – добавляли они, и в этом «зато» чувствовалось их сочувствие: «Зато она хорошая», «Зато она спокойная».

Зато она не такая, как все.

– Почему она не плачет? – спрашивал вечером отец.

– Заплачет. Все женщины рано или поздно плачут.

Он щипал мне ножки или проводил по мне прутиком, пытаясь вызвать хоть какую-то реакцию. Я закрывала глаза и едва слышно постанывала.

– Может, она немая? – предполагал он.

Или:

– Может, она слепая?

– Говорю вам, это порча.

– Может, она просто слабоумная и теперь, раз уж родилась, придется с этим жить?

Наступила Страстная пятница. Мать взбивала шесть яиц на кухне, готовя тесто для пасхальной лапши. Услышав стук в дверь, она пошла открывать и увидела перед собой сержанта Белли.

– Чего вы хотите? – спросила она, стоя в дверях.

– Адальджиза, вам придется пойти со мной.

Она пронзила его взглядом, в котором злость и презрение слились воедино.

– Как? Куда?

Сержант Белли был родом из Южной Италии, жил в Кастрокаро один, вдали от жены и детей, и однажды, во время драки у Фраччи́, остановил анархиста, который чуть не разбил стулом голову моего отца. Он был хорошим человеком.

– Вы сами знаете куда. Откладывать больше нельзя.

– Но почему? У меня все хорошо, кому надо, меня уже простил.

– Преступление серьезное, Адальджиза. Одного прощения недостаточно.

Тогда она бросилась в спальню и выхватила меня из колыбели так, что я подлетела в воздух.

– Дитя хотите убить? Я все еще кормлю ее грудью!

– Возьмете ребенка с собой. Будете кормить в камере в Рокка-ди-Равалдино.

Сержант сделал пару шагов к матери, но она не дрогнула.

– Я не могу! Я снова беременна!

Она отступила на шаг и одним движением задрала подол, обнажив круглый живот над холщовыми трусами. Сержант торопливо отвернулся.

– Покройтесь, матерь Божья!

– Женщина, которая носит ребенка, не может сидеть в тюрьме.

Сержант вспотел от злости. Он представил, как придется устраивать роды в крепости Рокка-ди-Равалдино, где не было ни кроватей, ни белья, ни малейшей возможности позаботиться о роженице.

– Верно, – сказал он. – Но как только вы родите, вам все равно придется сесть в тюрьму. Таков закон.

– Закон – как кожа на барабане: тянется во все стороны.

– И это правда, – признал он и развернулся, чтобы уйти.

– С кем вы обедаете на Пасху? – спросила мать, когда сержант уже стоял в дверях.

– Ни с кем.

– Тогда приходите к нам, – и мать вернулась к тесту.

Марианна, первая из моих живых сестер, родилась в сентябре 1925 года, а я так и лежала, как бревно, на своем матрасике – не ходила и не говорила.

– И что, к черту, я буду делать еще с одной дочерью?! – рявкнул отец, рыча от злости.

– Будете молчать и заботиться о ней.

Мать пристроила ее ко мне в деревянную колыбель, ногами к моей голове, но Марианна расплакалась и раскричалась. Она не успокоилась, пока мать не взяла ее к себе в постель, положив между собой и отцом.