Мариана - Диккенс Моника

Ближайшие родственники проинформированы. Так что, возможно, на коврике у двери что-то лежит, но не белый конверт – а желтый, и ей придется ждать до утра, чтобы узнать об этом. Почему-то ей некстати подумалось: «Ну теперь у мамы будет повод упрекнуть меня – мол, она же уговаривала меня не уезжать. Да, зря я приехала сюда».

Странно, но ей совсем не хотелось плакать. Она была совершенно спокойна, вот только в груди стучал тяжкий молот. Она представляла, как он грохочет под тонким шелком ее халата.

– Бинго, – проговорила она, – Бинго, случилось ужасное. – Маленький пес выпрыгнул из корзины, встряхнулся, зевнул, потянулся и засеменил следом за ней к двери. Порыв ветра и дождь хлестнули ей в лицо, когда она распахнула дверь и вгляделась в бушующую черноту. Дрожа от холода, она обреченно захлопнула дверь, отказавшись от импульсивной идеи дойти до деревни и постучаться к кому-нибудь, у кого есть в доме телефон, – позвонить Анджеле, в Адмиралтейство, хоть кому. Нет, не получится. В такую непогоду она не дойдет до деревни, ведь до нее больше восьми километров. Даже не найдет дорогу до нее. А если и доберется, то ей нужно будет постучаться в незнакомый дом, что-то объяснять чужим людям, звонить в их присутствии…

Стук черепицы, упавшей во двор с крыши кухни, усилил ее отчаяние. Буря безумно сильная. Придется ждать. Ждать – и стараться не думать. Она вернулась к очагу. Пожалуй, если она снова сядет и возьмет в руки книжку, все снова наладится. Время отползет назад, и она обнаружит, что ничего не произошло.

Но ведь такое не могло с ней случиться – с кем угодно могло, но только не с ней. Трагедии случаются с другими людьми, не с тобой. Четыре офицера были спасены, и, конечно, он был одним из них. «Мне везет, мне всегда везло». Разве он не говорил об этом в казино в Каннах в ту чудесную ночь – неужели это было в мае, совсем недавно? А теперь кажется, что совсем в другой жизни.

«Ох, любовь моя, мы с тобой больше не поедем за море в страны вечного лета».

Не думать, это единственный выход. Она отнесла чашку с кофе в маленькую кухню с каменным полом, зажгла другую лампу, принесла стоявший у огня чайник и помыла посуду. На кухне было холодно, и она пошла за пальто, чтобы надеть его поверх халата. В шкафу, кроме ее пальто из верблюжьей шерсти, были огромные резиновые сапоги, старая, видавшая виды яхтенная кепка и потерявшие форму серые фланелевые брюки в масляных пятнах. Быстрым, испуганным движением она закрыла дверцу и вернулась на кухню, стараясь занять свой мозг чем-то другим и конкретным, например размышлениями – когда ей выйти утром из дома, чтобы сесть на ранний автобус, и кому надо позвонить.

Закончив с уборкой посуды, она не стала больше сидеть у огня, а решила подняться в комнатку с неровным полом и желтыми ситцевыми занавесками, лечь в постель, где ей будет тепло, мягко и темно, и ждать утра.

– Пойдем, Бинго. – Она наклонила корзинку и вытряхнула из нее маленького керн-терьера, сонного и недовольного. – Пойдем, сегодня тебе можно спать у меня.

Она наполнила бутылку горячей водой, почистила зубы и причесалась – совсем как обычно – погасила лампы и забралась между пахнувшими чистотой простынями, чувствуя себя очень маленькой. Она лежала на спине под низким потолком, ощущая теплую тяжесть собаки на ногах, глядя в темноту широко раскрытыми глазами, борясь с мыслью, которую гнала от себя с той самой минуты, когда торжественно-печальный голос из радиоприемника разрушил ее налаженную жизнь. С мыслью о том, что, возможно, больше никогда, больше никогда…

Нет, она не должна позволять себе думать об этом, думать о будущем. Прошлое, надежное прошлое – вот за что надо держаться. Безопасней глядеть назад, а не вперед. Пока она лежала и ждала, глядя на неясные очертания занавески, трепетавшей у приоткрытого окна, слушая ветер, дождь и лай собаки за болотами, она думала о вещах, которые ушли в прошлое, о годах, которые вели к этому вечеру – к кризису ее жизни. Обо всех тривиальных, мимолетных, восхитительных, обыденных вещах, которые происходили, создавая эту молодую женщину, что лежала теперь в пахнувшей чистым бельем темноте и ждала рассвета, чтобы узнать, жив ее муж или погиб.

Глава вторая

Запах чистых простыней напомнил Мэри о детстве. Тогда он был связан в ее сознании с Чарбери. Он был первым, что она замечала, войдя в Чарбери-Хаус, и уж за ним следовало неуловимое попурри из других запахов в доме – роз, древесного дыма, мастики для пола, свежего хлеба и старого льняного полотна с лавандовой отдушкой. Она замечала это лишь по приезде из Лондона. Через какое-то время все запахи делались такой же частью ее здешней жизни, как и порванная юбка, царапины на коленках и пробуждение по воскресеньям под шорох метлы садовника, подметавшего дорогу к дому.

Иногда в лондонской жизни, в школе или в квартире возле выставочного центра «Олимпия», где она жила с матерью и дядей Джеффри, она улавливала дуновение чего-то такого, что вызывало в ее воображении запах Чарбери, и тогда вся ее юная душа до боли наполнялась ностальгией, а глаза застили слезы тоски по каникулам и серому елизаветинскому особняку в графстве Сомерсет – скромному, без намека на помпезность, самого подходящего для жизни размера.

Мэри все нравилось в Чарбери, без всяких вопросов, все было идеальным. Даже ее ужасные кузены и кузины казались сносными, потому что они тоже были частью дома. Она ощущала его шарм, была зачарована им и спустя годы испытала шок и удивление с ноткой сочувствия, когда узнала, что взрослые не замечали тот восхитительный рай, так легко доступный детям.

– Там все было ужасно, – сказала ей мать, – бесконечные семейные ссоры. Кто-то всегда был уязвлен, задет и создавал невыносимую атмосферу. Тогда остальным приходилось ходить на цыпочках, бесконечно извиняться, говорить: «Нет-нет, это я во всем виновата».

– Что за нелепая трата времени, – недоверчиво возразила Мэри. – А я в детстве никогда и не замечала, что вы ссорились. Но ведь не все же время так было, правда?

– О нет, конечно нет. Было и много приятного. Нет-нет, место было божественное. Но вообще-то, знаешь, как это бывает? Там всегда кто-то намеревался составить за завтраком план на день, а кто-то другой хотел делать все спонтанно, без плана, и чтобы все остальные делали это вместе с ним, и когда мы все наконец приходили к согласию и решали, чем заняться, наступало время ланча, и мы уже ничего не успевали. Вам, детям, везло. Вы ничего не знали о том, что прислуга часто увольнялась, потому что им некуда было пойти в свои свободные полдня, а тетя Мавис обнаружила, что в доме неисправная канализация, и подняла панику, решив, что теперь над всеми нависла угроза тифа. А дядя Лайонел всегда жаловался, что охота плохая, мало дичи, и говорил твоему деду, что егерь – браконьер, – и я даже слышала, как он говорил, что обрадовался, когда дед избавился от этого поместья!

Мэри слышала все это потом, после продажи Чарбери, но все равно ничто из сказанного не могло испортить идеальные воспоминания, много лет жившие в ее памяти, – чудесные, возвысившиеся почти до легенды, потому что это было время, которое уже не вернуть.

Чарбери-Хаус принадлежал деду с бабкой Мэри, а их второй сын, Джордж Шеннон, был ее отцом. Она не помнила его, потому что он был убит в 1916 году в рукопашном сражении на севере Франции в Тьепвале, когда ей был всего год. На фотографии, которую мать повесила над ее кроватью, был запечатлен очень молодой военный с круглым лицом и светлыми кудрями. Он улыбался дочке, и глаза его улыбались тоже. Мэри подумала, что это лицо было создано для улыбки, и вечером сказала об этом матери, когда та пришла поправить ей одеяло и пожелать спокойной ночи. Миссис Шеннон погасила свет и стремительно вышла из детской, словно на что-то рассердилась. Она никогда не говорила с Мэри о ее отце, но девочка внимательно изучала фотографию, встав коленками на подушку, чтобы лучше рассмотреть, потому что ей было интересно иметь отца, который умер. Ничего печального она в этом не видела, пока не поступила в частную школу на Кромвел-роуд. Директриса мисс Карсон спросила у нее про отца, и, когда Мэри с гордостью сообщила, что он убит на войне, мисс Карсон тихонько охнула и отвела ее в свой кабинет, где было столько пальм, папоротников и бамбуковой мебели, что посетитель с трудом мог дышать. Там мисс Карсон посадила Мэри на колени, погладила по голове и сказала, что жить без папы очень-очень грустно, но она должна быть хорошей девочкой и не плакать по нему, потому что ее отец – герой, он принес наивысшую жертву. После таких слов Мэри захлестнула волна отчаяния, и она горько зарыдала на скромной груди мисс Карсон, от которой пахло хлебом с маслом. С тех пор Мэри с трудом могла смотреть на отцовскую фотографию – та присоединилась к длинному ряду вещей, заставлявших ее плакать, а непонятные слова «наивысшая жертва» казались ей самыми печальными на свете. Матери она никогда не называла причину своих слез, а делала вид, что плачет по другой причине, например что увидела в «Питере Пэне» картинку, где Венди лежит на земле со стрелой в груди, или что ей не позволили смотреть, как бреется дядя Джеффри.