— Ты о чём?
— О том, что серая ряса вещает не для тебя, а лишь для тех, кто может прочитать по латыни "Отче наш".
— Ты-то откуда знаешь?
— Знаю, — уверенно произносил обожжённый. — Я сам хотел вступить в крестоносное воинство, чтобы идти освобождать православные святыни, только меня не взяли, хотя я мог бы пригодиться в походе.
— Не взяли? А ты обиделся и ищешь, кому бы обиду высказать? — мог ехидно заметить собеседник.
— А ты сам попробуй попроситься в ополчение, — отвечал обожжённый, — и услышишь, как тебя оскорбят. Скажут, что тебе прежде, чем освобождать православные святыни, надобно перейти в католичество — то есть покаяться, что исповедовал веру своих отцов. Не знаю, как ты поступишь, а я плюнул и отправился восвояси. И забрёл в другой стан, где православными не брезгуют.
— И куда же?
— К Владу, Дракулову сыну. Он тоже собирается в поход. В Румынию. И обещает хорошо наградить всех своих воинов, если вместе с ними завоюет себе престол. Не надоело тебе жить в Трансильвании, где католики считают тебя почти за скота? Хочешь вернуться на землю отцов, где православие в почёте? Дракулов сын даст тебе надел в Румынии в награду за твою службу. Но, конечно, ты можешь идти в другой стан, заделаться католиком, и тогда тебе, недостойному, окажут великую милость — позволят идти в поход под началом серых францисканских крыс и умереть во славу Папы Римского!
Если все эти речи оказывали на слушателя правильное действие, то его приглашали в ближайшие два дня прийти в трактир или дом на окраине города, где хозяином был румын или серб.
— Может быть, ты даже самого Влада там увидишь, — доверительно сообщал обожжённый, а меж тем на другом краю той же толпы рослый светловолосый человек, закутанный в коричневый шерстяной плащ, говорил то же самое по-сербски.
Сербов светловолосый здоровяк угадывал больше по лицу, чем по одежде, поскольку многие их них одевались в венгерские кафтаны. И вот светловолосый смутьян, углядев подходящего собеседника, протискивался к нему через толпу и начинал увещевать, а люди, стоявшие рядом, волей-неволей прислушивались, ведь гораздо удобнее слушать того, кто находится близко, а не того, кто пытается докричаться до тебя издалека, с паперти.
К обожжённому смутьяну также прислушивались многие, и при этом сразу становилось ясно, есть ли среди слушателей другие румыны — они одобрительно кивали. Зато венгры в толпе, хоть и не разбирали речь иноплеменников, возмущались:
— Чтоб вас! Не мешайте проповеди.
Смутьяны обычно умолкали или отводили тех, с кем беседовали, чуть дальше, за угол, но обожжённый смутьян однажды не выдержал. Услышав требование говорить тише, он лишь огрызнулся на ломаном венгерском языке:
— Значит, слушать проповедь мешаю?
— Мешаешь.
— Вот и слушай эту францисканскую крысу! Складно пищит? Приятно? Может, и про еретиков сейчас речь заведёт. Скажет, что жечь их надо. А тебе, наверное, приятно смотреть, как еретики на кострах горят?
В отличие от венгров, которым ни к чему было учить язык приезжих румын и сербов, румыны и сербы старательно учили язык старожилов, поэтому поняли сказанное. Послышались одобрительные возгласы, и обожжённого это ещё больше раззадорило.
Влад стоял толпе, всё слышал и видел, но раздумывал, надо ли вмешиваться. Он мог бы приказать Штефану Турку, который с таким удовольствием обзывал инквизитора серой крысой, замолчать, но ещё не решил, надо ли.
— Еретиков сжигать — святое дело, — меж тем заявил венгр. — А ты часом не еретик, с костра сбежавший? Где тебе так рожу попортили?
— В турецком плену! — не моргнув глазом, соврал Штефан Турок, очевидно, полагая, что для общего дела такая ложь окажется на пользу. — А теперь какой-то католик будет запрещать мне пойти и поквитаться!? Ишь, взяли власть! Решаете, кому можно идти в крестовый поход, а кому — нет? Да я лучше пойду в ополчение к Владу, Дракулову сыну, чем в ваше католическое стадо. Всё равно у вас, католиков, ничего не выйдет с этим походом. А Влад, когда возьмёт власть за горами в своей стране, то поквитается с вами за то, что оскорбляли его людей небрежением. А затем и до турков очередь дойдёт.
— Так ты отнимаешь людей у крестоносного воинства!? — вдруг воскликнул священник, стоявший рядом с Капистраном.
— Не отнимаю, а подбираю то, что католики выбросили в придорожную канаву.
— Ах ты... — священник не нашёл слов от возмущения, но прежде, чем он успел позвать стражу, смутьян припустился бегом по улице и очень скоро скрылся за углом.
Влад, по-прежнему стоя среди толпы, никем не узнанный, удивлялся: "Откуда такая неостывающая ярость?" Он и Штефан Турок оказались во многом похожи судьбами — оба пережили турецкий плен и оба почти в одно и то же время потеряли родных, ставших жертвами одного и того же боярского заговора — однако груз невзгод Влад и Штефан несли по-разному.
Штефан Турок умудрился сохранить всю силу своей ненависти к врагам и даже Капитсрана возненавидел, как только узнал про костры, которые возжигал инквизитор, а вот у Влада ненависть к боярам-предателям то вспыхивала, то угасала, а в инквизиторе Дракулов сын видел лишь средство увеличить своё войско. Казалось, Владу следовало помнить, что сгоревшая семья Штефана Турка могла бы стать семьёй самого Влада, если б свадьба состоялась. Это дало бы причину ненавидеть "серую францисканскую крысу", любившую запалить костерок, но ненависти не было.
Глядя вслед Штефану, Дракулов сын думал: "Пламя, которое обожгло его, как будто передало ему свою силу, а моё сердце всё замерзает и замерзает".
* * *
Неизвестные люди, подговаривавшие православных идти в Румынию, следовали за Капистраном и прочими монахами-францисканцами так же, как нищие, которые перебираются из города в город вместе с обозом или караваном.
Иногда вербовщики-смутьяны действовали порознь, иногда собирались вместе, но всё равно нельзя было понять, кто из них главный. Они прикрывались вымышленными именами и потому чувствовали себя в безопасности, а со временем настолько осмелели, что последовали за францисканцами даже в земли самого Яноша Гуньяди, будто дразня его.
В одном из городков в Яношевых землях вербовщики-смутьяны собрали на площади хороший урожай. Многие румыны, послушав Капистрана, вещавшего с церковной паперти, вняли тихому приглашению Штефана Турка явиться в трактир, чтобы послушать совсем другие речи.
За окнами трактира порошил снег, да так сильно, что в комнате потемнело, и пришлось зажечь лучины.
— Знаете, отчего пала Византия? — вопрошал Молдовен, сидевший за столом и сделавшийся центром всеобщего внимания. — Оттого, что в храм Святой Софии в Константинополисе занесли католическую грязь. Папский прихвостень Исидорос уговорил византийского правителя осквернить храм таким молебном, где был бы почтительно упомянут Папа Римский! И правитель сдуру позволил, а ведь знал, что Исидорос — человек презренный, который предал православие ради того, чтобы надеть кардинальскую сутану.
Влад, Войко, Штефан Турок, Нае и другие Владовы люди сидели по углам среди других собравшихся, как простые слушатели, а остальные собравшиеся, наверное, думали, что слушают сейчас самого Влада.
Влад и сам произносил речи в трактирах, но частенько передавал эту обязанность Молдовену, когда чувствовал, что от постоянных речей уже охрип. Да и надоедало постоянно повторять одно и то же, а вот Молдовену, кажется, нравилось изображать из себя Дракулова сына.
Даже в голосе и жестах Молдовен сильно подражал своему господину, пусть в этом не было никакой нужды, поскольку случайные слушатели не знали самого Влада и всё равно не могли оценить, насколько велико сходство.
Дракулов сын, конечно, видел, что сходство есть, и забавлялся этим. Приятно временами посмотреть на себя со стороны, пусть и видно, что тебя слегка передразнивают. "Неужели, я так часто сдвигаю брови к переносице?" — с затаённой улыбкой думал Влад.
