— Эти люди будто перестали быть людьми. Будто потеряли разум или находились в опьянении. Но что их опьянило, не знаю — вино ли, выпитое накануне, или пролитая ими кровь.
Затем, как рассказали Владу, убийцы стали оглядывать внутреннее убранство храма, а больше всего смотрели по углам и, наконец, остановили свой взгляд на одном из надгробий. Белая каменная плита, прикрывавшая одну из могил в храме, даже не была вмурована в пол, поскольку её всё равно очень трудно было сдвинуть, а главные убийцы переглянулись и сказали:
— Вот эта годится. Да, вот эта.
По их указанию пятеро помощников кое-как сдвинули её в сторону до половины. Деревянного гроба там внутри не было — только останки покойного — а главные убийцы, взглянув туда, улыбнулись:
— Хватит места, — затем они указали на Мирчу, по-прежнему крепко связанного, и велели. — Кладите его туда!
Каменную крышку задвинули.
— Покойся с миром, — произнёс один из двоих главных убийц, но из могилы всё равно раздавались некие звуки, показывавшие, что тот, кто находится внутри, всё ещё жив.
Монахи, стоя в дверях церкви, с ужасом взирали на это.
Наверное, всё происходящее показалось жутким даже самим убийцам, потому что они все вдруг опустились на колени и, глядя на иконостас, начали вслух, причём громко, молиться Богу, прося простить за прегрешения.
Молитва заглушала звуки, доносившиеся из могилы. Иногда убийцы останавливались, но если слышали, что Мирча всё ещё ворочается внутри, то продолжали молиться с удвоенной силой. Они поднялись с колен и покинули храм только тогда, когда под каменной плитой всё стихло. Впрочем, убийцы не торопились и даже после того, как перестали слышать, что Мирча подаёт признаки жизни, подождали ещё немного, прислушивались.
Монахи проводили убийц за ворота, а затем поспешили в храм, отодвинули плиту, но, увы, тот, кто лежал под ней, был уже мёртв — задохнулся. Он лежал ничком, очевидно надеясь встать на четвереньки и спиной приподнять каменное надгробие, но оно было слишком тяжелым.
Умершего извлекли из могилы, ведь она принадлежала другому мертвецу, а нового похоронили за пределами обители, как и его слуг, убитых во дворе. Отпевание и поминовение были совершены, как положено. Правда, монахи не знали имён. Это Влад знал, что речь идёт о Мирче, а нынешний настоятель монастыря говорил неопределённо, "покойный", "убиенный", "тот человек", "слуги того человека".
— Где их похоронили? — спросил Влад, а седобородый рассказчик пояснил, будто оправдываясь:
— Была середина зимы, земля затвердела, и наша братия оказалась просто не в силах вырыть могилу для каждого в отдельности. Было двадцать шесть тел. Поэтому мы вырыли общую могилу, но у каждого покойного имелся свой гроб. Ты, должно быть, знаешь, государь, что монахи начинают готовиться к смерти заранее, поэтому готовят себе гробы заранее. У нас в обители были заготовлены долблёные гробы для всей братии, но мы решили отдать их убиенным, раз уж не сумели уберечь этих людей от опасности.
Влад, слушая про эту монашескую щедрость, не знал, смеяться ему или плакать, поэтому просто слушал.
— Мы поставили один общий крест над ними всеми и посадили над могилой дерево, чтобы место не забылось, — продолжал седобородый рассказчик. — Несколько раз в год, когда положено посещать могилы умерших, мы убираем это место, выпалываем траву, но сейчас она уже снова, должно быть, разрослась. Увы, трава на могилах растёт слишком быстро.
— А могила безымянная, или на ней всё же есть одно имя? — допытывался Влад. — Имя Мирчи там есть?
Седобородый настоятель сразу понял, что за Мирча имеется в виду:
— Лишь позднее мы услышали о смерти Мирчи, сына воеводы Влада, и подумали, что человек, который принял смерть в стенах нашей обители, это Мирча. Увы, тот, кого убийцы положили живого в гроб, не успел назваться нам. Только сказал, что он — будущий государь. Поэтому, во избежание ошибки, мы ждали, что кто-нибудь приедет и сам станет спрашивать о покойном. И вот дождались.
— Где эта могила? — спросил Влад.
— Я покажу тебе, — ответил настоятель и отвёл его к тому самому дереву, возле которого происходила битва один на один с Владиславом.
Тело мёртвого государя уже убрали, но из земли по-прежнему выглядывал гладкой вершинкой тот самый камушек, на котором так несчастливо поскользнулся Владислав.
— Я построю на этом месте храм, — решил Дракулов сын.
IX
Владислава похоронили в другом монастыре, располагавшемся на холме чуть к северу от румынской столицы, а уже на следующий день в самой столице состоялась церемония помазания нового государя.
Новое помазание Влада совершал не тот митрополит, что делал это восемь лет назад, а новый — Макарий, хмурый длиннобородый старик. Никакой угодливости новый митрополит в отличие от прежнего не проявлял, но Дракулову сыну это почему-то понравилось, пусть старик и вёл себя так, будто делал одолжение: "Ладно. Совершу, что положено. Не оставаться же государству совсем без правителя".
На дворцовом празднике, состоявшемся после церемонии, митрополит присутствовать отказался, строго заметив Дракулову сыну:
— Я вижу, что ты зовёшь меня на пир, потому что хочешь почтить, но не пристало мне, монаху, пьянствовать.
— Владыка, — Влад даже руками развёл в удивлении, а Макарий продолжил:
— Само же празднество благословляю, ведь оно послужит всеобщему примирению.
Митрополит одобрил пиршество, потому что Влад ещё в Тыргшоре объявил, что "стремится установить мир", и что хочет видеть на празднике у себя во дворце всех бояр:
— А кто не явится, про тех я стану думать, что они мира не хотят, — многозначительно добавил Дракулов сын.
Никто из бояр-изменников не догадывался, что понятие "мир" Влад трактовал совсем не так, как они. "Когда вы все околеете, тогда мир и наступит, — думал он, — а пока вы живы, мира не будет, потому что люди, подобные вам, никогда не прекратят умышлять зло. Видит Бог, я хочу мира, поэтому изведу вас всех".
Теперь это казалось возможным, ведь всё теперь происходило совсем не так, как восемь лет назад, когда Влад не смог удержаться у власти надолго. Нынешним летом никто не смотрел на Дракулова сына недовольно и не считал напастью.
Жители Тырговиште приветствовали нового государя, тем более что он пришёл под стены не вместе с турецкой армией, как в прошлый раз, а вместе с румынами, которые не собирались заниматься грабежом. В Тыргшоре армия Владислава, оставшаяся без главного военачальника, и войско Влада объединились, поэтому подошли к румынской столице вместе. Народ, стоя на улицах и высовываясь из окон, приветствовал новую власть, надеясь, что Дракулов сын станет править лучше, чем прежний князь.
Дворец не оказался безлюдным, как в прошлый раз — все слуги остались на месте, и даже писарь Калчо, сильно постаревший. Он вместе со всеми вышел во двор встретить нового хозяина княжеских палат.
— А! Это ты, мой честный слуга! — воскликнул Влад, взяв склонившегося писаря за плечи и заставив выпрямиться.
— Увы, моё правдолюбие не позволяет мне покривить душой, — ответил Калчо. — Минувшие восемь лет я служил не тебе, а Владиславу, ныне покойному. Как бы ни хотел я сказать иначе, но...
— А теперь ты снова мой слуга! — перебил Влад и вдруг вспомнил нечто весьма важное. — А где же начальник канцелярии?
Да, Дракулов сын вспомнил про того самого Михаила, который при Владиславе возвысился, получив должность начальника всех писарей, и про которого Мане Удрище сказал: "Он-то и бросил в кубок твоего отца зёрнышко отравы".
— Михаил сбежал, — ответил Калчо. — Как услышал, что ты подъезжаешь к восточным воротам города, так сразу сбежал через ворота западные.
Влад скрипнул зубами, но ловить беглого убийцу сейчас не имел возможности. "Пусть Михаил сбежал, зато Тудор здесь, — подумал Дракулов сын, — и если я начну ловить Михаила, тогда Тудор тоже сбежит, ведь боярин остался лишь потому, что не знает, о чём Мане Удрище успел мне рассказать. Тудор, как всегда, надеется сохранить свои имения. А если этот предатель поймёт, что мне известна вся история с отравлением, тогда он поймёт и то, что надеяться ему не на что. И сбежит!"
