Версальские феи - Поллард Клэр

Публика внимательно слушает – Шарль сумел покорить ее, – и он продолжает свой рассказ:

– Принцесса знала, что должна поблагодарить короля, но слова застряли у нее в горле. И вновь крестная мать шепнула ей на ухо совет: «Знаю! Попроси у него плащ из шкуры того самого осла из королевской конюшни. Он любит этого осла. Либо я очень сильно ошибаюсь, либо он не убьет его ни за что на свете».

Это была самая лучшая идея из всех, но крестная не понимала, что желание короля лечь в постель с собственной дочерью затмило для него сейчас все прочие соображения. Его снедало неутоленное желание – чувство, которого он, благодаря своему положению, никогда раньше не испытывал. Почти без промедления он выкрикнул приказ. Через несколько минут перед принцессой положили еще теплую шкуру королевского осла: окровавленную, с дурацкими ушами, торчащими зубами и полными слез глазами. «Довольно, дитя, – сказал король. – Завтра мы поженимся».

Теперь и принцесса, и ее крестная испугались по-настоящему. Крестная решила, что единственный выход для девушки – бежать, переодевшись в ослиную шкуру. Она сложила в сундук одежду принцессы, пудру, зеркальце и украшения и дала ей волшебную палочку, велев коснуться ею земли, когда захочет, чтобы сундук появился перед ней. Но дальше уж девушке предстояло справляться самой. И вот в то утро, когда должна была состояться ее свадьба с отцом, принцесса пропала.

Как только Перро произносит это, он вдруг чувствует холодок. И понимает, что не в силах поднять глаза на мадам д’Онуа: он ведь знает (и надо же было ему, глупцу, выбрать именно эту сказку для своего дебюта!), что эта история отчасти о ней. Теперь он вспоминает, как шушукались в залах Версаля, когда она вновь появилась в городе несколько лет назад и открыла салон.

Ходили слухи, что отец мадам д’Онуа выдал ее замуж за барона д’Онуа еще совсем девочкой – из финансовых соображений. Барон, конечно, не был настоящим бароном, а просто пьяницей-развратником, купившим дворянский титул. А потом, после многолетних слухов о том, что он дурно обращается со своей молодой женой и подвергает ее всевозможным унижениям (и после того, как она, бедняжка, потеряла двух из трех своих детей), он был заключен в Бастилию за измену, поскольку во всеуслышанье выразил недовольство королевской налоговой системой.

Но затем – такой вот неожиданный сюжетный поворот – барона освободили. По слухам, на него возвели напраслину и он сумел в конце концов доказать свою невиновность. Все это было заговором мадам д’Онуа, ее матери и двух мужчин (очевидно, их любовников), чтобы упрятать барона в тюрьму по ложному обвинению! Двое мужчин были обезглавлены, а сама мадам д’Онуа заключена в башне вместе с новорожденным третьим ребенком, но сумела выбраться через окно.

Уж не бежала ли и мадам д’Онуа, переодевшись в ослиную шкуру? И тот же вопрос, над которым ломали головы при дворе, разумеется, всплывает сейчас в уме Перро: как же так вышло, что теперь, через столько лет, ей позволено сидеть здесь, в Париже, в самом сердце этого салона?

Сказка о хорошей девочке

Вы должны меня простить: это была большая ошибка – не начать этот рассказ с самого начала, то есть прямо с рождения. Сказки рассказывают нам о людях и характерах – об их развитии, обстоятельствах, о сложной сети взаимоотношений, об их поступках и следствиях этих поступков, о том, как им улыбалась или не улыбалась удача, – и истинное начало для любого персонажа – рождение, как его истинный конец – смерть. О, если вы предпочитаете встретиться со смертью попозже, мы можем не заканчивать ею сказку, но должны же, по крайней мере, признать, как взрослые люди, что такой конец – тоже своего рода поворотный момент. А эта сказка, должна вас предупредить, предназначена именно для взрослых.

Итак, начнем с самого рождения. В эти времена роды зачастую протекают трудно, и многие женщины умирают. Некоторые из них слишком юны: их выдали замуж лет двенадцати-тринадцати; некоторым уже под пятьдесят, и они вынашивают больного четырнадцатого ребенка; некоторым просто не повезло. Часто они умирают от кровотечения – жизнь изливается из них, собираясь лужицей, пока крови не останется так мало, что она уже не может заставить сердце биться, – или от инфекции, или от рук врачей, которые и знают-то всего ничего, но платят им хорошо, в основном за то, чтобы они успокаивали других мужчин, заверяя, что ничего больше сделать было нельзя, – а это делает появление в вашем доме фигур в черных мантиях весьма опасным.

Но вот мадам д’Онуа, которая родилась, конечно, никакой не мадам (не абсурдно ли звучат титулы применительно к таким крошечным, почти незрячим, непрерывно испражняющимся созданиям, как человеческие детеныши?), а всего лишь маленькой Мари-Катрин, мало-помалу выползает из материнской утробы на кровать в Нормандии в 1652 году. Ее темно-синяя головка покрыта слизью, алые лепестки один за другим падают на простыни из разорванной промежности, тошнотворные вопли матери заглушают и звон колоколов средневековой церкви, и шум бурной реки, и шелест дрожащих на ветру яблонь.

Мари – первый ребенок Николя и Жюдит, и роды были долгими и тяжелыми: молодое тело матери еще не размягчилось от времени. Для Жюдит, женщины честолюбивой, любящей политику, флирт, иностранные языки и оперу, это худший день в ее жизни – несправедливое наказание, которое на долгие месяцы сделает ее капризной и угрюмой, – однако дело, к счастью, обошлось без осложнений, и врачи не ходят в дом со своими грязными инструментами и банками с пиявками. Николя объявляют, что у него родилась девочка, и он бьет ногой по умывальнику, проклиная судьбу, как водится.

Жюдит вовсе не намерена кормить дочь грудью – в самой этой идее ей видится что-то до отвращения животное, коровье, – поэтому, как принято в те времена, ребенка тут же передают на руки кормилице, Мими (ее собственный сын, на счастье четы д’Онуа, родился мертвым). Мари слепо тянется к сморщенному, розово-коричневому соску, чтобы выжать из него жемчужину сладкого человеческого молока. «Хорошая девочка, – ласково воркует Мими. Нежные воспоминания теснятся у нее в голове, набухают влагой в груди и в глазах. Мими кажется настоящим платоническим идеалом кормилицы: неторопливая, тяжеловесная, мягкая. – Ах! Какая хорошая девочка!»

Мари растет, оставаясь все такой же хорошей девочкой. Например, она знает, что от отца нужно держаться подальше, когда он выпьет красного вина: оно распаляет в нем вечную жалость к себе (помимо прочих его многочисленных бед, он никудышный игрок на бильярде и страдает от тяжелых приступов подагры: в его суставах скапливаются крошечные кристаллики), и тогда в дочери ему вдруг видится маленькое, звонкое, как колокольчик, memento mori, скелет в детском платьице, который пришел, чтобы подвести его за руку к пропасти. Мари знает, когда нужно ласково погладить плачущую мать по спине и сказать: «Ну будет, будет», а еще никогда не приставать к ней с игрушками и не утомлять ее вопросами – поскольку Жюдит убеждена, что для умной женщины нет ничего более скучного, чем ее собственный ребенок.

Мими, кормилица, оказывается спасением для малышки. Теплая, от природы наделенная даром материнства, она то щекочет котенку животик, позволяя ему покусывать ей костяшки пальцев, то оттирает слюной пятнышки на щеках Мари, то подолгу возится с ее прической. Порой ее объятия вызывают у Мари что-то вроде клаустрофобии, но это лучше, чем нервная отстраненность матери. Мими называет Мари «ma puce» – «моя блошка», «mon coco» – «мое яичко», или «ma petite crotte» – «моя маленькая какашка».

Вечером у очага, расчесывая Мари локоны, Мими рассказывает ей народные сказки: например, про Мальчика-с-пальчика – нежного, тихого мальчугана, от рождения крошечного, не выше большого пальца, которого все считали дурачком. Рассказывает о страшном голоде, когда отец и мать Мальчика-с-пальчика решили, что не могут смотреть, как их дети будут умирать от голода, а потому оставили их в лесу. О том, как Мальчик-с-пальчик в первый раз оставил за собой след из камешков и нашел по ним дорогу обратно, а потом, когда родители снова хотели его бросить, рассыпал хлебные крошки, которые склевывали птицы. «В лесу, – строгим шепотом рассказывает Мими, – кишмя кишат волки и людоеды, а уж они-то сразу учуют запах детского мясца!» Тут она делает вид, что кусает пальчики на ногах Мари, и обе хихикают. Это уютное чувство.