– Вашей Светлости не нравится? – обеспокоенно спросил юный флорентиец.
– Дело не в портрете, – ответил узник. – Уж не знаю, зачем твой учитель нарисовал мне такие одежды и сделал меня завсегдатаем цирюльни, но остальное схвачено верно. Всё так, как есть. Наверное, для портрета это хорошо.
Учитель внимательно следил за непонятным ему разговором, но пока не встревал.
– Но всё-таки в чём же дело, Ваша Светлость?
– Дело не в портрете, – повторил Дракула. – Портрет лишь отражение моей жизни. Разве я могу пенять за это на портрет?
– И всё же Ваша Светлость хотели бы что-то изменить? – не отставал Джулиано. – Я могу перевести учителю эти пожелания. Не знаю, выполнит ли он их, ведь Ваша Светлость ещё давно изволили заметить, что мой учитель – человек упрямый, но перевести я могу.
Флорентиец, конечно, понимал, что если узник что-нибудь скажет, а учитель вдруг возьмётся исправлять, то сегодняшний день работы над картиной станет отнюдь не последним, но теперь юноше хотелось отсрочить свой отъезд из Вышеграда.
– Вашей Светлости угодно что-нибудь изменить? – повторил ученик придворного живописца.
– Ты будто спрашиваешь про мою жизнь, – усмехнулся узник. – Много чего я хотел бы изменить.
– Речь всего лишь о портрете.
Дракула помолчал немного и в задумчивости произнёс:
– Вот посмотрит некий человек на это изображение… и что обо мне скажет?
– Я полагаю, этот человек не сможет составить своё мнение, потому что будет находиться во власти предубеждений, – ответил Джулиано. – О Вашей Светлости ведь уже сейчас много чего рассказывают. А если у человека такая слава, как у Вашей Светлости, то само изображение мало значит.
– По-твоему, никто не заметит противоречие между худобой лица и богатством одеяния? – спросил узник. – Все решат, что худоба – следствие болезни, которая в свою очередь является следствием многочисленных пороков и пагубных пристрастий.
– Наверное, так и решат, – кивнул юный флорентиец.
– А если добавить мне румянца на щеках, убрать тени под глазами и прочее? Если придать мне вид человека, довольного жизнью?
– Думаю, что бы мы ни изобразили, это будет истолковано не в пользу Вашей Светлости, – произнёс Джулиано.
– Вот ты и ответил на свой вопрос, – усмехнулся узник. – Ни к чему что-то менять, ведь предубеждений не победить живописью. И пусть я недоволен, но это недовольство относится не к портрету.
– А что же мне сказать учителю?
– Скажи, что картина мне нравится.
Джулиано перевёл, а старик поклонился, польщённый.
Флорентийцы начали, не торопясь, собираться. Дракула выразил надежду, что и Матьяшу картина понравится, и вот когда всё было уже почти собрано, а портрет тщательно обернут куском льна, юному флорентийцу пришла в голову одна занятная мысль.
– А знаете, Ваша Светлость, – сказал он, – мне кажется, что люди, глядя на этот портрет, будут вспоминать не только рассказы о небывалых зверствах, но и ещё кое-что…
– И что же? – с подозрением спросил Дракула.
– О! Есть одна история, которая выставляет Вашу Светлость в достаточно выгодном свете и которая всем очень нравится, – пояснил юноша, всем видом показывая, что не собирается напоследок расстраивать собеседника. – Это история о женщине, влюблённой в Вашу Светлость. Вот почему я думаю, что, глядя на портрет, многие будут спрашивать себя, можно ли любить человека, изображённого на нём.
– Очередная занятная выдумка? – заулыбался Дракула и даже забыл, что сам запретил флорентийцу вести разговоры о «недоступных лакомствах». – А что у меня за роль в той истории с женщиной? Был ли я влюблён?
– Не знаю, – Джулиано тоже заулыбался. – Говорят только, что женщина была влюблена. А тут как раз Ваша Светлость начали воевать с турками, а затем ушли со своей армией в Трансильванию. И эта женщина сопровождала Вашу Светлость.
Дракула переменился в лице:
– И что же стало с той женщиной? – спросил он, но Джулиано сразу не заметил произошедшей перемены, потому что, укладывая рисовальные принадлежности в деревянный ящик, отвернулся от собеседника.
– О! Она бросилась в реку с высокой крепостной башни, – весело ответил юноша, думая, что история о женщине всё ещё кажется узнику забавной.
– Бросилась в реку? Но почему? – спросил Дракула.
Теперь и голос узника изменился, поэтому Джулиано обернулся. Его Светлость выглядел странно – так, как если бы обращался к кому-то, кого в башне не было. Что-то подсказывало флорентийцу, что Дракула сейчас видит перед собой некую тень, женскую тень, и обращается к ней: «Почему ты это сделала?»
– Говорят, – пробормотал Джулиано, – что та женщина не могла вынести расставания с Вашей Светлостью, а ведь Ваша Светлость уехали и не вернулись, потому что оказались арестованы.
– Нет, она не могла вот так умереть, – решительно произнёс Дракула.
– Ваша Светлость как-то странно говорит, – заметил ученик придворного живописца. – Неужели та история почти правдива?
– Нет… Я надеюсь, что нет…
* * *
Разговор с Матьяшем в Араде уже не мог ничего изменить – Влад понимал это ещё до отъезда к королю и потому, сам отправляясь в Арад, велел своей армии идти в сторону Молдавии и как можно скорее соединиться с войском Штефана, уже выступившего из Сучавы. Покинуть Фэгэраш вместе с армией следовало и семьям бояр, и семье Влада.
Узнику Соломоновой башни очень хорошо помнилась та ночь накануне всеобщего отъезда. Утром Владу, Войко и избранной полусотне воинов предстояло держать путь на запад, а остальным – на восток.
Луминица, казалось, совсем не грустила от предстоящей разлуки. Или грустила, но не подавала виду? С тех пор как началась война, любимая очень переменилась – вела себя спокойно, перестала спорить, не высказывала ни единого упрёка. А ведь могла бы пожаловаться – дескать, невнимателен, столько времени уделяешь войску, а про свою Луминицу и про сына совсем забыл. Нет, Влад ни разу не слышал, чтобы она сказала так даже в шутку. Вот и сейчас, в преддверии разлуки, выглядела довольной и счастливой.
Влад, сидя на краю кровати и уже сняв сапоги, наблюдал, как Луминица готовилась ко сну – притворила окно, а затем взяла железный колпачок-гасильник и принялась тушить свет. Она по очереди накрывала колпачком каждый огонёк свечи, оставлявший после себя лишь витую струйку дыма, и напевала что-то очень необычное:
– Добро есть живете зело… земля иже…
Влад прислушался, а пение продолжалось:
– Люди мыслете наш он покой рцы слово твердо…
Выходило, что Луминица рассказывала нараспев славянскую азбуку – все буквы по порядку:
– Ты чего это? – спросил Влад
– Что? – не поняла Луминица.
– Только что пела.
Любимая улыбнулась, рассказала:
– Маленького Влада учили грамоте, а я слушала. Он запомнил, и я вместе с ним.
– А что ещё он успел усвоить, пока я был в Молдавии?
– Уже все буквы пишет. Вот ложку долго не признавал, а гусиное перо легко в руку легло. Он даже меня учит буквы рисовать.
– А тебе зачем?
– А затем, чтобы ты получал от меня письма, которые я напишу сама. Если пишет чужой человек с моих слов, разве я могу надиктовать ему всё-всё, что хочу сказать тебе? Ведь есть такие слова, которые не скажешь при свидетелях. А я хочу, чтобы эти слова тоже были в письме.
– Ты моя умница. Иди сюда, – Влад протянул правую руку в приглашающем жесте.
«Умница» взяла эту руку, повинуясь ей, подошла ближе и присела к Владу на колени, но почти сразу, вспомнив о чём-то, вскочила:
– Я сначала пойду посмотрю, как там маленький Влад.
– До сих пор проверяешь, не спит ли на полу?
– Да. Я тоже думала, что он давно оставил эту привычку, а вчера опять мне пришлось его перекладывать. Прихожу, смотрю – подушку с одеялом в дальний угол перетащил и спит. А ведь тяжело стало на руки поднимать – не такой уж маленький.
– Тогда ты сейчас загляни к нему, а если увидишь, что на полу лежит, сама ничего не делай. Вернись, скажи мне. Я его перенесу.
